Т 25 с передним ведущим мостом своими руками

Летний разгром

В воскресенье 22 июня 1941 года в 3.15 утра 637 бомбардировщиков и 231 истребитель германских ВВС нанесли массированный удар по 31-му советскому аэродрому. Всего в этот день авиаударам, в которых участвовало 1756 бомбардировщиков и 506 истребителей, подверглось 66 аэродромов, на которых находилось 70% авиации приграничных округов. По германским данным, первый удар привел к уничтожению 890 советских самолетов (из них 668 на земле и 222 в воздушных боях), потери Люфтваффе составили лишь 18 машин. К вечеру потери советских ВВС составили около 1200 самолетов, из них большая часть была сожжена на земле, однако 322 советские машины были сбиты в воздушных боях. Причем Западный ОВО лишился 738 машин. Немцы потеряли 35 самолетов и около 100 были повреждены.

Однако советские Военно-воздушные силы вовсе не были разгромлены, они практически сразу начали ответные действия по германской территории. Эти действия не соответствовали обстановке и задачам оборонительной войны и, при наличии у немцев развернутой системы ПВО, не смогли нанести противнику значительные потери. Зато наземные войска оказались без воздушного прикрытия, под непрерывным воздействием немецких пикировщиков.

Не внезапностью нападения объясняется германское господство в воздухе, а лучшей организацией ВВС и подготовкой немецких летчиков, которые это господство завоевали. Еще в 1932 году комбриг А.Н. Лапчинский очень верно рассуждал: «Превосходство в воздухе состоит не в том, чтобы летать много, а в том, чтобы летать с большим толком, чем летает противник».

Советская авиация была раздроблена между армиями, фронтами, флотами и авиацией Дальнего действия, в то время как немцы оперировали крупными авиационными соединениями. Летная подготовка летчиков Люфтваффе составляла 450 часов плюс солидный боевой опыт, советских — 30–180 часов. За первое полугодие 1941 года «сталинские соколы» в приграничных (!) округах имели по 9 часов налета. Можно ли после этого удивляться, что целые полки новейшей техники, поступавшие именно в эти округа, так и не поднялись в воздух — «не успели освоить». Как вспоминал генерал Г.Г. Захаров, самолет МиГ-3 «ошибок не прощал, был рассчитан только на хорошего летчика. Средний пилот на «миге» автоматически переходил в разряд слабых, а уж слабый просто не мог бы на нем летать. К началу войны в соседней дивизии на аэродроме Белостока было уже около двухсот «мигов», но, кроме командиров полков и некоторых командиров эскадрилий, на них еще никто не летал». Именно эта дивизия должна была прикрывать с воздуха 10-ю армию.

Основное внимание в подготовке как бомбардировщиков, так и истребителей, обращалось на штурмовку наземных объектов. Зато почти не отрабатывалось взаимодействие с сухопутными войсками и ведение воздушного боя. «Массовый» пилот не умел действовать в сложных метеоусловиях, имел низкий уровень огневой и разведывательной подготовки, не знал силуэтов и боевых характеристик ни немецких, ни своих машин. Два года войны у них уйдет только на то, чтобы доказать ущербность тактики «роя», когда истребители летали группами по 6–8 машин в плотном боевом порядке. Только в 1943 году им разрешили летать парами.

По наблюдению немецких генералов, советская авиация очень редко действовала на глубине более 30 км от линии фронта (немецкие — до 300 км) из-за недостатков в штурманской подготовке. К тому же, поскольку воевать собирались на чужой территории, карт Пруссии было сколько угодно, а Белоруссии — одна на корпус. Это было для противника большим облегчением, так как во все периоды войны передвижение войск и грузов в тыловых районах проходило беспрепятственно. Даже после перелома в войне, наступившего в 1943 году, советские самолеты в основном висели с утра до вечера над полем боя, имея при этом боевой радиус до 1000 км.

«Я нахожусь в головной походной заставе. Около 20 неприятельских бомбардировщиков атакуют нас. Бомба за бомбой падают на нас, мы прячемся за танками… Взрывы раздаются со всех сторон. Истребители обстреливают нас. Наших истребителей не видно», — записал 22 июня немецкий унтер-офицер 2-й роты 36-го танкового полка в первый день войны. Но очень скоро немецкие наземные войска почти перестали замечать советскую авиацию.

Люфтваффе достигли господства в воздухе не в результате внезапного удара, а потому что летом 1941 года немецкие летчики, обладая качественным превосходством, уничтожали до 200 самолетов противника ежедневно. Первый Железный крест пилоты Восточного фронта получали только после 75-го сбитого советского самолета — настолько слабыми противниками считались наши летуны. Именно на Восточном фронте Эрих Хартман довел счет своих побед до 352 самолетов. А всего за войну из 45 тысяч советских машин 24 тысячи сбили 300 немецких асов. Для сравнения, трижды Герой Советского Союза И.Н. Кожедуб сбил 62 самолета.

При чем здесь танки? При том, что долгое время советские наземные части не имели никакой поддержки со стороны своей авиации. Не было ни связи, ни взаимодействия, каждый род войск выполнял свои задачи. Ведь по плану «Гроза» германская авиация уничтожалась в первые дни прямо на аэродромах, и советские конно-механизированные группы действовали в условиях «чистого неба».


СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

22 июня 1941 года после сильной артиллерийской подготовки, в 3 часа утра войска группы армий «Север», а также 3-я танковая группа и 9-я армия группы «Центр» перешли в наступление в полосе Прибалтийского ОВО. Основные усилия немцы сосредоточили на шауляйском и вильнюсском направлениях.

На шауляйском направлении в полосе 125-й стрелковой дивизии 8-й армии, развернувшейся в 25-км полосе западнее Расейняй, наносили удар три танковые и две пехотные дивизии. Следом за ними продвигались три моторизованные дивизии второго эшелона 4-й танковой группы. При этом 41-й мотокорпус генерала Георга Рейнгардта имел задачу наступать в направлении на переправы через Двину в Екабпилс. Справа от него наступал 56-й моторизованный корпус генерала Манштейна, стремясь выйти на шоссе северо-восточнее Каунаса, ведущее к Даугавпилсу. В связи с необходимостью отсечения расположенных вдоль Двины советских войск и быстрого развития операций захват мостов через Двину неповрежденными имел для группы армий «Север» решающее значение, так как широкая река представляла собой сильное естественное препятствие.

Командир 125-й стрелковой дивизии генерал-майор П.П. Богабгун построил боевой порядок в два эшелона. Основой полковых участков являлись батальонные и ротные районы обороны, находившиеся в огневой связи друг с другом. Дивизионные артполки были приданы стрелковым полкам первого эшелона и вошли в группы поддержки пехоты. Переданный дивизии 51-й корпусной артиллерийский полк составил дивизионную группу артиллерии дальнего действия. Две батареи противотанкового дивизиона придавались полкам первого эшелона, при этом плотность противотанковой артиллерии в полосе обороны дивизии едва достигала 3 орудий на километр. Для отражения массированного танкового удара противника такая плотность была явно недостаточной. Слабо были прикрыты войска и с воздуха. Зенитный дивизион не мог обеспечить прикрытие боевого порядка дивизии на широком фронте.

Тем не менее советские войска оказали на этом участке ожесточенное сопротивление. Особо упорные бои велись в районе Тауроген. При поддержке артиллерии 125-я стрелковая отбила несколько атак, но к середине дня, потеряв большое количество личного состава, дивизия оставила город.

Овладев Таурогеном, 41-й моторизованный корпус немцев, не встречая сопротивления, устремился к Расейняй. В состав корпуса входили 1-я и 6-я танковые, 36-я моторизованная и 269-я пехотная дивизии — 408 танков. К вечеру его головные подразделения достигли Эржвилкаса.

56-й мотокорпус включал в себя 8-ю танковую дивизию, основу которой составляли чешские танки 38(t), 3-ю моторизованную и 290-ю пехотную дивизии — всего около 223 танков. Около полудня корпус Манштейна также прорвал советские позиции на границе севернее Клайпеды и, продвинувшись за день на 80 км, овладел мостом через Дубиссу около Айроголы. Рубеж этой реки представлял собой глубокую речную долину с крутыми, недоступными для танков склонами. Если бы большой мост у Айроголы был взорван, это стало бы серьезной проблемой. В Первую мировую войну немцы строили мост через Дубиссу несколько месяцев.

Нынче в первый день боевых действий они получили сразу два неповрежденных моста, которые давали им незаменимый трамплин для продолжения операции. История с «подаренными» противнику мостами с завидной регулярностью повторялась на всем протяжении советско-германского фронта.

На вильнюсском направлении, которое прикрывали войска советской 11-й армии, на 100-км фронте успели развернуться лишь 11 батальонов 5-й, 33-й и 188-й стрелковых дивизий. Против них вела наступление 3-я танковая группа и два армейских корпуса 9-й армии, имея в первом эшелоне три танковые, одну моторизованную и шесть пехотных дивизий. Сильные удары наземных войск непрерывно поддерживала авиация 8-го авиационного корпуса.

Главной задачей первого дня наступления был выход к переправам через Неман, располагавшимся на расстоянии 45, 65 и 70 км от границы. С этой целью обе танковые дивизии 57-го мотокорпуса генерала Кюнтцена нацеливались на Меркине, а две танковые дивизии 39-го мотокорпуса генерала Шмидта — на Алитус. За ними продвигались моторизованные дивизии. Немцами была достигнута абсолютная внезапность нападения, во второй половине дня все три моста через Неман были захвачены в исправном состоянии, что, по воспоминаниям Гота, было для него самого «большой неожиданностью». Это позволило беспрепятственно и безостановочно развивать наступление в глубь советской территории.

К исходу 22 июня передовые части 4-й танковой группы вышли в район северо-западнее Каунаса к реке Дубисса, а войска 3-й танковой группы форсировали Неман в районах Алитус и Меркине.

Переправы в районе Алитуса пыталась удержать советская 5-я танковая дивизия, имевшая около 250 танков. Она схватилась с 7-й танковой дивизией немцев — 299 машин, в основном чешского производства. Русские Т-34 показали в бою свое превосходство, но ничего не могли поделать против «беспрерывно штурмовавшей наземные цели авиации противника». Непонятно, какой ущерб могли причинить «тридцатьчетверкам» немецкие истребители и «горизонтальные» бомбардировщики, ведь пресловутых пикировщиков в составе 1-го воздушного флота не было ни одного. Вечером к городу вышла 20-я танковая дивизия генерала Штумпфа, тоже, кстати, на чешских легких танках, и остатки советских войск были отброшены от неманских переправ.

«Этот прорыв, — отмечало командование группы армий «Север» в своем донесении, — удался благодаря тому, что пограничные позиции противника либо оборонялись очень слабо, либо совсем не были прикрыты». Об этом же говорилось и в отчете 3-й танковой группы: «Многочисленные полевые укрепления были недостаточно обеспечены гарнизонами или же не имели их вовсе». Все это следствия достигнутой внезапности.

На других участках фронта под давлением немецких войск русские везде отступили на 15–20 км. Таким образом, в первый же день фронт обороны советских войск оказался прорванным на нескольких направлениях, нарушена система связи, потеряно централизованное управление войсками.

Оценивая сложившуюся к вечеру 22 июня обстановку, Военный совет Северо-Западного фронта принял решение: силами стрелковых соединений 8-й и 11-й армий не допустить прорыва противника на Шауляй, Каунас и Вильнюс, а 12-му и 3-му механизированным корпусам нанести контрудар по его группировке, прорвавшейся в район Дубисса на шауляйско-тильзитском направлении, и разгромить ее. Генерал Ф.И. Кузнецов считал, что главный удар немцы наносят вдоль шоссе Тильзит — Шауляй, поэтому поражение вражеских войск на этом направлении должно было, по его мнению, решить судьбу оборонительной операции фронта в приграничном районе. После разгрома немецких соединений на этом направлении он планировал перебросить механизированные корпуса в полосу 11-й армии и разгромить противника на каунасском и вильнюсском направлениях.

Впрочем, генералу Кузнецову не пришлось долго думать. Он просто вскрыл пакет с оперативными планами на случай войны и узнал, что должен наступать на Восточную Пруссию, каковую задачу войска округа и отрабатывали накануне войны. И хотя эти планы устарели с первыми залпами, других конвертов в сейфе не было, поскольку оборона никакими довоенными документами не предусматривалась. Тем более что, как утверждает бывший начальник автобронетанкового управления войск ПрибВО генерал П.П. Полубояров, корпуса были подняты по тревоге и выведены в места сосредоточения за три дня до войны. Поэтому они получили задачу на нанесение контрудара уже в 9.45. утра 22 июня.

12-й механизированный корпус под командованием генерал-майора Н.М. Шестопалова состоял из 23-й, 28-й танковых и 202-й мехдивизии. В соединении было 780 танков и 49 бронеавтомобилей (по другим данным — 606 танков и 96 бронеавтомобилей). По разным причинам при выдвижении корпуса в районе постоянной дислокации было оставлено 14% общего количества танков, поэтому в контратаке должны были участвовать 683 танка.

Основу 3-го мехкорпуса генерал-майора А.В. Куркина составляли 2-я и 5-я танковые и 84-я механизированная дивизии. Перед войной в корпусе имелось 672 танка, в том числе 109 машин Т-34 и KB и 224 бронеавтомобиля. Танки КВ-2 были загружены бетонобойными снарядами, что вполне логично, если готовишься к прорыву железобетонных укрепленных полос.

Хотя 5-я танковая была уже практически уничтожена, одновременный удар имеющимися силами мог получиться весьма эффективным. Но гладко было на бумаге… Между игрой на картах за «красных» и действиями в реальной экстремальной обстановке очень быстро обнаружилась огромная разница.

Выполняя приказ командующего фронтом, 3-й механизированный корпус выдвигался в район Расейняй с целью уничтожения противника 23 июня совместно с 12-м мехкорпусом. На период выполнения этой боевой задачи оба корпуса были подчинены командующему 8-й армией. Соединения 12-го мехкорпуса должны были нанести удар от Шауляя в юго-западном направлении, а войска 3-го мехкорпуса — из района южнее Расейняй в северо-западном направлении.

Утром 23 июня войска Северо-Западного фронта вновь подверглись яростным атакам. Германские самолеты полностью господствовали в воздухе, проводили многократные бомбардировки аэродромов, районов сосредоточения войск, железнодорожных узлов, складов и командных пунктов. Под прикрытием авиации немцы высадили большое количество диверсионных групп с целью дезорганизации тыла и захвата мостов, аэродромов и других военных объектов. В образовавшийся накануне разрыв между советскими 90-й и 125-й стрелковыми дивизиями снова вклинился 41-й мотокорпус и продолжал наступление на Шауляй.

На подступах к городу развертывалась 9-я противотанковая артбригада полковника Н.И. Полянского. Такие механизированные бригады были созданы незадолго до войны и представляли собой грозную силу. Укомплектованное соединение имело более 6000 человек личного состава и около 250 орудий, из них более сотни калибра свыше 85 мм. Командир бригады умело организовал оборону, создав несколько противотанковых районов, находившихся в огневой связи и эшелонированных в глубину. Сюда же выдвигалась 202-я мехдивизия полковника В.К. Горбачева.

Занявшая высоты западнее Расейняй, 48-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора П.В. Богданова встала на пути 6-й танковой дивизии генерала Франца Ландграфа. Напряженный бой длился несколько часов. К полудню советские части были отброшены за реку Дубисса. Действуя двумя боевыми группами, 6-я танковая дивизия овладела мостами через реку и заняла два плацдарма на ее правом берегу. Ударную силу дивизии составляли собранные в одно соединение 149 снятых с производства чешских трофеев типа 35(t), танки T-II и три десятка машин типа T-III и T-IV.

Советские мехкорпуса должны были нанести контрудар в 12 часов дня, однако сделать этого им не удалось вследствие серьезных недостатков в организации операции.

12-му мехкорпусу предстояло действовать в полосе шириной до 60 км, глубина поставленной задачи также равнялась 60 км. Рассредоточение сил на широком фронте, в нарушение советских же тактических наставлений, и большая глубина задачи свидетельствуют о недооценке командованием сил и возможностей противника. Взаимодействие между дивизиями было отработано плохо. Командир корпуса предполагал с началом действий организовать связь с дивизиями по радио. С этой целью оперативная группа, выехавшая на командно-наблюдательный пункт, была обеспечена взводом танков с рациями и, кроме того, двумя полевыми радиостанциями. Однако радисты были слабо подготовлены для работы в условиях радиопомех и загруженном эфире, к тому же — мелочь, «данные для радиосвязи были оставлены в штабе корпуса».

23-я танковая дивизия полковника Т.С. Орленко на рассвете 23 июня начала тремя колоннами выдвигаться на исходное положение. В войну дивизия вступила с 333 танками Т-26. В течение дня, совершая марши в дневное время под ударами авиации, дивизия, не встречая противника, из района восточнее Кальварии продвинулась на 60–70 км к югу. При этом ее тылы оказались отрезаны немцами от танковых колонн. К исходу дня части 23-й танковой еще не вступили в серьезные бои.

28-я танковая дивизия полковника И.Д. Черняховского, имевшая 250 танков и 100 бронеавтомобилей, также рано утром начала выдвижение. На марше ее колонна четыре раза подвергалась ударам авиации противника и понесла потери. К 10 часам дивизия вышла в исходное положение для наступления и остановилась из-за недостатка горючего. Все топливо отдали авангардному 55-му танковому полку, который атаковал части 1-й танковой дивизии. Полк разгромил вражескую колонну и уничтожил артиллерийскую батарею. Однако, потеряв 13 танков и не поддержанный другими частями дивизии, отступил на 6 км к северу.

Таким образом, 23 июня в контрударе 12-го механизированного корпуса вместо двух дивизий принял участие лишь один танковый полк под командой майора Попова.

Потрясающий результат, если учесть то обстоятельство, что механизированные корпуса были подняты по тревоге 18 июня. Даже на одной полной заправке наши танки имели запас хода 180–300 км по пересеченной местности, а уходя в наступление, должны были иметь с собой еще одну заправку в канистрах. Дивизия Черняховского, не имея перед собой противника, одолела около 40 км по дороге Куршенай — Ужвентис и встала как вкопанная. Они что, вообще забыли заправиться? Как же они Европу собирались «освобождать»?

Только к вечеру 2-я танковая дивизия 3-го мехкорпуса под командованием генерал-майора Е.В. Солянкина совместно с отошедшими войсками 48-й и 125-й стрелковых дивизий атаковала противника в районе Расейняй. В этом сражении впервые продемонстрировали свои выдающиеся качества танки КВ. Советские танкисты ударили по южному плацдарму на реке Дубисса, на котором обосновалась боевая группа «Зекендорф» 6-й танковой дивизии, выбили передовой батальон противника, перешли на левый берег и под сосредоточенным огнем сотни «панцеров» принялись утюжить позиции германской артиллерии: «Окутанные огнем и дымом, они неотвратимо двигались вперед, сокрушая все на своем пути. Снаряды тяжелых гаубиц и осколки ничуть им не вредили». Непробиваемые «ворошиловы» произвели на немцев неизгладимое впечатление, особенно когда один из них просто раздавил гусеницами «новейший» 35(t), а другой без видимых повреждений выдержал выстрел из 150-мм гаубицы с пистолетной дистанции. Однако весь следующий день вводимые в бой поочередно полки 2-й танковой дивизии посвятили лобовым атакам на занятые противником высоты западнее Расейняя, в то время как подоспевшие 88-мм зенитные батареи расстреливали советские танки один за другим.

На другом плацдарме, в шести километрах к северу, находилась боевая группа «Раус» с 30 танками, которая по идее должна была прийти на помощь полковнику фон Зекендорфу. Но сделать этого не смогла, поскольку у нее в тылу, на единственной дороге, ведущей в Расейняй, материализовался танк KB в количестве одной единицы. Два дня группа «Раус», отрезанная от своих коммуникаций, сражалась с этим «ужасным монстром», используя танки, зенитную артиллерию и саперную диверсионную группу, пока, наконец, сумела одержать победу.

Чтобы оказать помощь Ландграфу, командир 41-го танкового корпуса развернул вправо 1-ю танковую дивизию генерала Фридриха Киршнера.

Но в целом 23 июня контрудар не получился. Советские соединения переходили в наступление разновременно и без взаимной поддержки. Тогда командующий фронтом решил, не отступаясь от задуманного, повторить контрудар на рассвете 24 июня силами 12-го мехкорпуса. Генералу Куркину было приказано, оставив 2-ю танковую дивизию, с остальными войсками корпуса возвратиться в 11-ю армию с тем, чтобы быть готовым «очищать правый берег р. Неман в районе Каунаса от частей противника». В связи с этим штаб 3-го мехкорпуса в течение суток лишь совершал марши из одного района в другой, по существу, не управляя войсками.

Советское Информбюро о положении на Северо-Западном фронте 23 июня сообщило: «На Шауляйском… направлении противник, вклинившийся с утра в нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу; при этом на Шауляйском направлении нашим артогнем уничтожено до 300 танков противника». За один день политруки «уничтожили» половину группы Гёпнера! Сталин был уверен, что все идет по плану, в этой уверенности он пребывал еще четыре дня.

И на следующий день в организации контрудара были допущены серьезные просчеты. Вместо того чтобы наносить массированные удары по врагу, танковым командирам предписывалось «действовать… небольшими колоннами с целью рассредоточить авиацию противника». Передвигать танки ночью запрещалось наставлениями, а днем надежное прикрытие с воздуха не было обеспечено. В итоге 24 июня снова ничего не вышло.

28-я танковая дивизия весь день простояла в ожидании горючего, которое получила лишь к вечеру. Тем не менее 23-я танковая была брошена в бой. И по приказу командира 10-го стрелкового корпуса часть танковых батальонов была выделена для поддержки 90-й стрелковой дивизии, которая отходила на восток от реки Юра. Эти танковые батальоны с ходу контратаковали противника, однако им самим пришлось действовать без поддержки пехоты, продолжавшей «наступать» в обратную сторону. Оставшимися силами 23-я дивизия атаковала в районе Калтиненай, однако успеха не имела. Неодновременно проведенные контратаки других подразделений дивизии также были безуспешными. Потеряв до 60% боевых машин, дивизия Орленко прекратила бой. Ее части, не имея связи с соседями и вышестоящими штабами, к исходу 24 июня отдельными группами отступили на северо-восток.

В этот день 2-й армейский корпус ворвался в Каунас. Правда, на этот раз развить успех с ходу немцам не удалось, русские взорвали мосты через Неман.

Немецкие атаки под Шауляем, в районе Кельме, отражали 9-я противотанковая бригада и 202-я мехдивизия. Впрочем, пока это были только передовые части 36-й моторизованной дивизии генерала Оттенбахера.

Между тем на правом фланге 4-й танковой группы корпус Манштейна, вклинившись в глубину советской территории на 170 км, вышел в район Укмерге и оседлал дорогу на Даугавпилс. Две дивизии 56-го мотокорпуса, оставив позади части противника и свою пехоту, полным ходом рвались к Двине, опрокидывая советские заслоны. Части из танковой группы Гота вступили в Вильнюс.

Утром 25 июня 28-я танковая дивизия Черняховского смогла наконец перейти в наступление. Встретив на своем пути колонну немецкой мотопехоты, дивизия нанесла ей потери и продвинулась на 6 км. Но и сама потеряла 84 танка и много людей, столкнувшись с 1-й танковой дивизией. В бою погибли командир 55-го танкового полка майор С.Ф. Онищук, командиры танковых батальонов майор Александров и капитан Иволгин, помощник комдива по технической части подполковник Соболев и вся ремонтная бригада. В дальнейшем подразделения Черняховского, в которых уцелело около 40 боевых машин, использовались в основном для прикрытия отходившей пехоты.

В этот же день 2-я танковая дивизия была окружена 41-м моторизованным корпусом восточнее Расейняй. К этому времени у советских танкистов не было ни горючего, ни боеприпасов, ни связи. Генерал Солянкин пал на поле боя. В ночь с 25 на 26 июня, взорвав оставшиеся машины, отдельные группы сумели вырваться из окружения и уйти к Западной Двине.

На этом закончилась контратака советских войск в районе юго-западнее Шауляя. Механизированные корпуса в ходе трех дней боев потеряли основную массу боевой техники, к 26 июня в них осталось лишь по нескольку танков. Полки и дивизии наступали в различных направлениях, поодиночке, без связи и взаимодействия между собой. 23-я танковая дивизия использовалась побатальонно для прикрытия бежавшей с поля боя пехоты и вскоре перестала существовать как боевой организм. Работа тыла была организована плохо или дезорганизована, в результате 28-я танковая бездействовала 24 июня из-за отсутствия горючего, в то время как 23-я дивизия вела бой. Это сильно ослабило силу удара корпуса и дало противнику возможность бить советские войска по частям. Управление войсками и разведка были на очень низком уровне. Ударные силы фронта были бездарно потеряны, и здесь дело не только в достигнутой немцами внезапности, но и в «шапкозакидательском» умонастроении советских командиров, в постоянном стремлении наступать во что бы то ни стало, в проявленной тактической безграмотности, во всегдашнем российском бардаке, когда героизм одних обязательно прикрывает разгильдяйство других. Оперативный результат советского контрудара юго-западнее Шауляя был незначителен.

Разгромив советские танковые части, генерал Рейнгард бросил свой корпус к Двине. Под угрозой явного окружения русские оставили Шауляй.

Правда, в конце дня 24 июня генерал Кузнецов принял решение об отводе войск 8-й и 11-й армий на новый рубеж, на котором планировал, организовав упорную оборону, выиграть время для приведения в порядок потрепанных частей, подтягивания резервов с целью последующего разгрома противника. 8-й армии было приказано отойти и занять рубеж Плагеляй — Тельшаи — река Шушва; 11-я армия должна была отступить и занять оборону на рубеже Кедайняй — река Вилия — Олькеники, организуя там противотанковые районы. 27-я армия продолжала сторожить побережье Балтийского моря от возможной высадки морских десантов противника.

25 июня войска фронта, ведя арьергардные бои, отходили на указанные рубежи. Однако разбитые части 11-й армии оказались не в состоянии на них закрепиться и продолжали откатываться к Западной Двине. Как подметил Лев Толстой еще в Крымскую войну, не обученные отступлению войска в такой ситуации неизбежно обращаются в бегство. В результате быстрого продвижения немецких танков в стыке советских армий направление на Даугавпилс оказалось вовсе не прикрытым войсками. Не встречая сопротивления, 8-я танковая и 3-я моторизованная дивизии выходили к Двине. Обстановка приняла для советских войск катастрофический характер. Все попытки ликвидировать прорыв немецких группировок или хотя бы остановить их продвижение оказались безуспешными.

Под давлением соединений 4-й танковой группы, поддержанных бомбардировочной авиацией, войска Северо-Западного фронта отходили по расходящимся направлениям: соединения 8-й армии — к Риге, а войска 11-й армии — на Свенцяны, Дисну. Причем «отходили» настолько быстро, что у отдельных немецких стратегов сложилось впечатление, будто это был заранее продуманный маневр: «Судя по всему, советское командование не считало, что началась настоящая война, пока наши войска не вышли к рекам Днепр и Луга… русских можно назвать мастерами отступлений».

Фронта фактически уже не было.

«26 июня положение отходивших войск резко ухудшилось. 11-я армия потеряла до 75% техники и до 60% личного состава. Ее командующий генерал-лейтенант В.И. Морозов упрекал командующего фронтом генерал-полковника Ф.И. Кузнецова в бездействии… в Военном совете фронта посчитали, что он не мог докладывать в такой грубой форме, при этом Ф.И. Кузнецов сделал ошибочный вывод, что штаб армии вместе с В.И. Морозовым попал в плен и работает под диктовку врага…»

Требовалось проведение срочных мероприятий по организации обороны на реке Западная Двина и ликвидации прорыва на центральном участке фронта.

Оборону на рубеже Двины было решено организовать силами 8-й армии и выдвигаемой из глубины 27-й армии. Согласно приказу командующего фронтом 8-я армия, в которую входили остатки 10-го, 11-го стрелковых корпусов и 202-й мехдивизии, должна была занять оборону на рубеже от Риги до Ливани. Соответственно, командующий 8-й армией приказал 10-му стрелковому корпусу в составе 10-й и 90-й дивизий, 402-го гаубичного артполка с одним полком 9-й противотанковой бригады занять и упорно оборонять участок от Рижского залива до Рембате. 11-му корпусу генерал-майора М.С. Шумилова силами 125-й, 48-й стрелковых дивизий с одним полком 9-й бригады поручалось занять участок Рембате — Плявинас. 202-я механизированная дивизия получила приказ удерживать рубеж Плявинас — Екабпилс, а также быть готовой к переходу в наступление в направлении Весите, Акнисте. В резерве генерал Собенников оставил две стрелковые дивизии. 67-я дивизия, ранее входившая в 27-ю армию, должна была сосредоточиться в районе Ропажи, подготовить противотанковый рубеж и быть готовой «к уничтожению противника и нанесению контрудара в направлении Риги». 11-я стрелковая дивизия получила задачу подготовить и занять противотанковые рубежи в раойне Мадлиена, быть готовой к нанесению контрудара в направлениях Рембате и южнее. Все соединения армии должны были подготовить оборону к исходу 28 июня, в течение одних суток.

Левее 8-й армии от Ливани до Краславы отходили соединения 16-го стрелкового корпуса и выдвигались войска 5-го воздушно-десантного. Для координации действий этих соединений комфронта решил выдвинуть вперед управление 27-й армии с частями обслуживания. Штаб генерала Берзарина на автомобилях перебазировался в район Резекне и с вечера 28 июня вступил в командование частями на даугавпилсском направлении. Из Московского военного округа Ставка перебрасывала сюда 21 -й механизированный корпус генерал-майора Д.Д. Лелюшенко — 42-я, 46-я танковые и 185-я мехдивизия. Корпус не был укомплектован боевыми машинами и имел в своем составе «всего» 175 танков и 129 орудий.

Однако 27-й армии не удалось организовать оборону до подхода соединений противника. Немцы опережали в темпе и не собирались упускать инициативу из рук. Утром 26 июня 8-я танковая дивизия генерала Эриха Брандербергера, пройдя за четыре дня около 300 км, прорвалась к Даугавпилсу, среди бела дня беспрепятственно захватила оба больших моста через Западную Двину неповрежденными (!) и заняла плацдарм на правом берегу (заодно взяли в плен начальника Оперативного управления штаба Северо-Западного фронта генерал-майора Трухина, ставшего впоследствии начальником штаба власовской РОА). На следующий день реку форсировала 3-я мотопехотная дивизия, которой командовал генерал Курт Ян.

И в дальнейшем германские войска без особых затруднений захватывали мосты на Березине, Немане, Припяти, Днепре, Луге и даже под Москвой. Не представляет особой оригинальности идея о том, что стратегически важные объекты можно загодя, до начала войны, подготовить к уничтожению во избежание их захвата противником. В первую очередь, конечно, в приграничных округах. Они и были подготовлены к взрывам, но после того как была установлена общая советско-германская граница, их разминировали.

В конце 20-х годов, когда Советский Союз еще не был готов к освободительным походам, его руководство придавало соответствующее значение созданию предполья вдоль государственных границ. По свидетельству корифея подрывного дела в СССР И.Г. Старинова, в это время были подготовлены к взрывам не только мосты, но и большие трубы, депо, водонапорные башни, высокие насыпи и глубокие выемки, в лесах закладывались тайные склады оружия и взрывчатки, проходил регулярную подготовку личный состав партизанских отрядов, который обучался, в частности, подрывному делу, устройству завалов и преград, установке растяжек. В конце 1929 года только в Киевском военном округе было подготовлено «более 60 подрывных команд общей численностью 1400 человек. Построили десятки складов для взрывчатых веществ и созданы запасы взрывчатки». Подрывники неустанно тренировались, так, «шестидесятиметровый мост через реку Уборть под Олевым был… полностью подготовлен к разрушению при дублированной системе взрывания за две с половиной минуты». К 1941 году в СССР была разработана ТОС — техника особой секретности, говоря современным языком — радиофугасы. Таким образом, все мосты на пути Манштейна или Гудериана можно было поднять в воздух, не выходя из кабинета с надписью «Посторонним вход воспрещен». И немецкие танки просто не доехали бы даже до Немана.

Но в 30-е годы Красная Армия получила горы современнейшего оружия и превратилась в «самую наступающую из всех армий». Само слово «оборона» наполнилось антисоветским содержанием. Мосты и другие объекты были повсеместно разминированы, партизанские базы уничтожены, а большинство «красных партизан» репрессированы как бандиты, готовившие тайные базы для иностранных интервентов. «Все заблаговременно подготовленные на случай войны базы и партизанские отряды ликвидированы, кадры партизан уничтожены, а всякого, кто имел отношение к этому делу, рассматривали как врага народа или пособника врага народа», — вспоминает Старинов.

Присоединив в 1939 году западные области Украины и Белоруссии, Советский Союз получил готовую полосу обеспечения — слаборазвитая сеть дорог, множество рек, болот и лесов — все это «благоприятствовало обороне и созданию заграждений». Даже делать ничего не надо было, сама территория данных районов исключала внезапность нападения и глубокие прорывы противника. Но именно такое состояние театра в корне противоречило советской военной доктрине. Поэтому в этих областях сразу же началось активное строительство новых дорог, мостов, аэродромов, при этом ничего не минируется. Более того, все объекты на старой государственной границе были разминированы.

Старинов вспоминает: «Ознакомившись с подготовкой к устройству заграждений в приграничной полосе, я был просто ошеломлен. Даже то, что удалось сделать в этом отношении в 1926–1933 годах, оказалось фактически ликвидированным. Не существовало больше складов с готовыми зарядами около важных охраняемых мостов и других объектов. Не было не только бригад, предназначенных для устройства и преодоления заграждений, но даже специальных заграждений… Ульяновское училище особой техники… было реорганизовано в училище связи». Когда напали немцы, оказалось, что в армии нет ни мин, ни взрывчатки, ни специалистов по их применению. Смею думать, что в 1933 году страна была лучше подготовлена к оборонительной войне, чем в 1941-м.

Лишь днем 26 июня в район северо-западнее Даугавпилса прибыли подразделения советского 5-го воздушно-десантного корпуса под командованием полковника И.С. Безуглова. Предпринятые им в течение двух дней контратаки с целью выбить немцев из Даугавпилса не дали результатов. Основной причиной этого явилось отсутствие у десантников пушек и слабое прикрытие с воздуха. Десантники вообще не предназначены для ведения такого рода боев, тяжелое вооружение им не положено по штату, поэтому поддерживали атаки «крылатой пехоты» всего шесть орудий.

В последних боях за Даугавпилс принял активное участие и корпус Лелюшенко, который еще 25 июня получил задачу выдвинуться в этот район и не допустить форсирования противником Западной Двины на рубеже Даугавпилс — Краслава. Во время марша из районов Идрицы и Опочки соединения мехкорпуса неоднократно подвергались бомбовым ударам вражеской авиации. Это снижало темпы движения и наносило урон личному составу и материальной части. Пока немцы с воздуха трепали колонны Лелюшенко, советские летчики прилагали все усилия, чтобы разрушить захваченные противником мосты. «С удивительным упорством, на небольшой высоте одна эскадрилья летела за другой с единственным результатом — их сбивали. Только за один день наши истребители и зенитная артиллерия сбили 64 советских самолета», — пишет Манштейн.

27 июня 21-й мехкорпус находился еще в 20–30 км от Даугавпилса. Получив сообщение о том, что город уже занят противником, Лелюшенко в соответствии с полученными распоряжениями решил с утра следующего дня начать наступление и выбить немцев с плацдарма. При этом 46-я танковая дивизия во взаимодействии с 5-м ВДК должна была уничтожить врага в западной части Даугавпилса, 185-я мехдивизия генерал-майора П.Л. Рудчука — в центральной части города, а 42-я танковая под командованием полковника Н.И. Воейкова — в восточной. Боевой порядок корпуса строился в один эшелон. Ширина полосы наступления и глубина задачи дня составляла около 20 км.

В 5 часов утра 28 июня соединения 21-го механизированного корпуса атаковали противника. Вскоре передовой отряд 46-й танковой дивизии ворвался в Малиновку, где встретил упорное сопротивление врага. Командир дивизии полковник В.А. Копцов решил нанести удар в обход Малиновки с запада. В результате немцы были выбиты из села и начали отходить к Даугавпилсу. На плечах отходившего противника советские танкисты ворвались в северо-западную часть города, где ввязались в упорные бои с 8-й танковой дивизией. Боевые действия 185-й мотострелковой дивизии в центре полосы наступления корпуса успеха не имели. Дивизия была остановлена в 15–20 км от города. Передовой отряд 42-й танковой дивизии под командованием майора A.M. Горяинова западнее Краславы уничтожил подразделение 121-й пехотной дивизии 16-й немецкой армии, которое форсировало Западную Двину. Однако дальнейшее продвижение советских войск было остановлено восточнее Даугавпилса.

Более того, к концу дня после массированных ударов немецкой авиации 56-й моторизованный контратаковал и отбросил 21-й мехкорпус на 40 км от города. К этому времени Лелюшенко потерял большую часть своих танков.

Советское Информбюро сообщило: «В течение 28 июня наши войска, отходящие на новые позиции, вели упорные арьергардные бои, нанося противнику большое поражение. На Шауляйском направлении наши войска захватили много пленных, значительное количество которых оказалось в состоянии опьянения». Карманы у этих пленных были, как водится, набиты фотографиями «замученных женщин, детей, стариков. Меня это потрясло: в ту пору я еще не представлял себе, что гитлеровцы дошли до такого садизма», — сообщает нам генерал армии Г.И. Хетагуров. Непонятно только, когда и где танкисты Манштейна, которые четыре дня без отдыха рвались к двинским мостам, успели замучить столько народу, разве что в Восточной Пруссии?

Генерал Манштейн стремился продолжить свой рейд по тылам противника, но командующий танковой группой приказал ему остановиться. Гёппнер опасался, что 56-й мотокорпус, оторвавшийся от основных германских сил на 100–130 км, может оказаться в окружении, и потому решил подождать выхода к Двине войск 16-й армии и корпуса Рейнгардта. Манштейн заскучал: «Цель — Ленинград — отодвигалась от нас в далёкое будущее, а корпус должен был выжидать у Двинска».

В полосе обороны 8-й армии противник до 29 июня активных действий не вел, подтягивая войска к Западной Двине. Отдельные советские части в это время прорывались на восток, в частности остатки 12-го мехкорпуса, в котором осталось около 40 танков, отошли за реку в районе Риги. Штаб корпуса, полностью потерявший всякую связь с командованием и своими частями, был в этот день окружен в лесах южнее Борисели и уничтожен немцами. Раненый генерал Шестопалов попал в плен и умер от ран 6 августа в лагере военнопленных в Шауляе.

29 июня 41-й моторизованный корпус форсировал Двину в районе Крустпилса. А 30 июня передовым отрядом 26-го армейского корпуса 18-й германской армии были захвачены мосты в Риге. Все это исключительно осложнило положение 8-й армии, которая отступала на правый берег медленнее, чем наступал противник. С целью обеспечения отхода советских войск части 10-го стрелкового корпуса внезапным ударом с востока выбили врага из Риги, а затем взорвали мосты через Двину. 1 июля Рига была оставлена.

Командование группы армий «Север» в период с 29 июня по 1 июля накапливало силы на плацдармах для последующих операций и приводило соединения в порядок. Согласно приказу немецкого Главнокомандования сухопутных войск, соединения 4-й танковой группы должны были начать стремительное наступление в направлении на Остров и Псков с целью отрезать оборонявшимся в Прибалтике советским войскам путь отхода южнее Чудского озера.

56-й мотокорпус полностью сосредоточился в районе Даугавпилса, включив в себя третье моторизованное соединение — дивизию СС «Мертвая голова»; 41-й моторизованный корпус — в районе Крустпилса. Одновременно к Двине подтянулась пехота 18-й и 16-й армий.

Казалось бы, у командования Северо-Западного фронта появилась возможность укрепить свои позиции за речной преградой и организовать прочную оборону. Этого опасался и Манштейн: «…после внезапного рейда корпуса на Даугавпилс прошло уже шесть дней. Противник имел время преодолеть тот шок, который он получил при появлении немецких танков на восточном берегу Двины». Однако советское командование совершало одну ошибку за другой. Вначале войскам 24-го и выделенного из резерва Ставки 41-го стрелкового корпуса 29 июня было приказано сосредоточиться в районах Виляка, Остров, полностью доукомплектоваться и быть готовыми нанести контрудар на Даугавпилс с целью восстановления обороны 27-й армии по Западной Двине. На другой день это решение было отменено и принято другое. Командующий фронтом отдал войскам приказ на отход в Псковский, Островский и Себежский укрепленные районы. Войска приступили к исполнению этого приказа. И наверняка это было самое правильное решение в данной обстановке. «Посади людей в окоп, поставь у них за спиной, на пригорке, хорошую батарею, и в таких условиях даже не слишком хорошие солдаты остановят противника, в три раза превосходящего их по численности» — вот рецепт полковника Лаймана времен Гражданской войны в США.

Однако 1 июля немцы не вели активных действий. Советская фронтовая разведка доложила, что численность войск противника на даугавпилсском плацдарме составляет около пехотной дивизии, усиленной танками. Узнав об этом и учитывая требования Ставки о ликвидации вражеских плацдармов, комфронтом отменил свой приказ от 30 июня и вновь потребовал от войск подготовки к наступлению, которое должно быть начато 2 июля. Сам приказ о наступлении был отдан в час ночи 2 июля. Исходное положение для наступления войска должны были занять к 10 часам утра. 8-й армии надлежало ликвидировать крустпилсский плацдарм, а 27-й — уничтожить противника в районе Даугавпилса. Вновь готовилась авантюра нового контрудара: без подготовки, без разведки, без взаимодействия.

Во исполнение этого приказа в армиях в первую очередь приняли меры к тому, чтобы остановить отход войск и возвратить части на рубеж Западной Двины в ранее занимаемые ими районы. Утром 2 июля войска фронта все еще находились в движении и не были готовы ни к наступлению, ни к обороне. Как уже говорилось, начало советской атаки намечалось на 10 часов утра. В этот же день, но значительно раньше — в 5 часов утра, при поддержке всей авиации, возобновили наступление немцы.

Понесшие в боях под Даугавпилсом значительные потери, будучи не подготовленными к обороне, войска 27-й армии не смогли противостоять мощным ударам противника и начали отходить в северо-восточном направлении. В составе 5-го воздушно-десантного и 21-го механизированного корпусов в этот момент оставалось 4296 человек, 74 орудия и 7 танков. Против них действовали одна танковая и две моторизованные дивизии корпуса Манштейна. Немцы прорвали оборону советских войск и, наступая вдоль шоссе Даугавпилс — Остров, к исходу дня вышли в район 20–25 км южнее Резекне.

В этих боях бойцы Лелюшенко совершали прямо-таки былинные подвиги: «Автоматчик И.П. Середа из полка Ермакова в одном из боев оказался рядом с неприятельским танком, остановившимся за укрытием и ведущим огонь из пулемета (пушка, по-видимому, была выведена из строя). Советский воин дерзнул его уничтожить, но пулей броню не пробьешь. Храбрец прокрался по канаве с тыла, быстро вскарабкался на танк и ударами саперного топора вывел из строя пулемет и экипаж танка. Огонь прекратился». Сам боец остался жив и был удостоен звания Героя Советского Союза.

С утра 3 июля немцы продолжили наступление по всему фронту. В этот день 41-му моторизованному корпусу удалось развить успех на стыке двух советских армий. С целью ликвидации этого прорыва командование фронта выдвинуло части 12-го мехкорпуса, во временное командование которым вступил начальник автобронетанкового управления полковник П.П. Полубояров. В корпусе оставалось 35 танков, и сделать они ничего не смогли.

«3-й механизированный корпус не существует, — говорилось в донесении начальника автобронетанкового управления фронта. — Остатки 12-го механизированного корпуса и остатки личного состава 3-го механизированного корпуса необходимо свести вместе, расположив их в районе города Луга для нового формирования».

Вследствие быстрого продвижения германских подвижных соединений на островском направлении войска 8-й армии были вынуждены отходить на север, а соединения 27-й армии — на северо-восток и восток. Направление на Остров оказалось неприкрытым. Это произошло главным образом потому, что советские части действовали разрозненно и не организовали тесного взаимодействия между собой. Организация связи была традиционно безобразной, управление войсками было затруднено, а зачастую и невозможно. В течение дня 3 июля связь штаба фронта со штабами армий почти отсутствовала.

8-я армия была разрезана на части: 10-й стрелковый корпус генерал-майора Николаева был отброшен к Таллину, а остатки 11-го корпуса откатывались на Лугу. Завершался полный разгром Северо-Западного фронта.

Следя за событиями на этом направлении, Ставка Главного командования еще 29 июня дала указание заблаговременно организовать оборону на рубеже реки Великой и прочно закрыть направление на Ленинград. Она приказала 22-й, 41-й стрелковые корпуса и 1-й механизированный корпус, находившиеся в резерве, сосредоточить в районах Псков, Остров, Порхов. Опираясь на Псковский и Островский укрепрайоны, эти соединения должны были подготовить прочную оборону на ленинградском направлении.

1-й механизированный корпус, которым командовал генерал-майор М.Л. Чернявский, был полностью укомплектован и имел 1039 танков. Однако к моменту развертывания боевых действий на псковско-островском направлении он был раздерган по частям и потерял свое значение как крупное подвижное соединение. Его 1-ю Краснознаменную танковую дивизию перебросили на Северный фронт, а 163-ю механизированную полковника К.Ю. Андреева переподчинили командованию 27-й армии. Фактически в подчинении генерала Чернявского осталась только 3-я танковая дивизия генерал-майора И.М. Кузнецова, разместившаяся в лесу в 20 км северо-западнее Пскова, но и из ее состава один танковый и один механизированный полки передали 41-му стрелковому корпусу.

41-й стрелковый корпус генерала И.С. Кособуцкого (90-я, 111-я, 118-я, 235-я стрелковые дивизии) с 1 июля начал выгружаться на станциях Псков и Черская. По окончании сосредоточения он должен был занять Островский и Псковский укрепрайоны. Все его дивизии были полностью укомплектованы личным составом, но как и абсолютное большинство соединений Красной Армии, не имели инженерного имущества и средств связи, во всяком случае радиостанций не было ни одной. Входивший в состав фронта 22-й стрелковый корпус сосредоточивался в районе Порхова, а 24-й — в районе Острова. Таким образом, в резерве было еще 10 свежих дивизий.

4 июля в командование Северо-Западным фронтом вступил генерал-майор Собенников. 8-ю армию у него принял генерал-лейтенант Ф.С. Иванов. Прежнее командование сгинуло в окружении, и о его судьбе ничего не было известно. Генерал-полковник Кузнецов, проявивший в полной мере свою полководческую бездарность, как выяснилось позднее, остался жив, в начале августа выбрался к своим и в дальнейшем командовал различными армиями. Правда, маршалом Сталин его не сделал.

Тем временем войска 4-й танковой группы разделились: корпус Манштейна, передав 3-ю мотодивизию в подчинение Рейнгардту, резко повернул в направлении на Себеж, Опочка; 41-й моторизованный корпус наносил удар на Остров. Немцы по-прежнему выигрывали в темпе: оборону в Островском районе в этот момент занимали лишь 154-й отдельный пулеметный батальон и 398-й стрелковый полк 118-й дивизии, не имевший артиллерии, гранат, противотанковых мин. Сюда должна была прибыть 235-я стрелковая дивизия, но ее эшелоны, следовавшие от Иваново, задержались в пути.

Между тем утром 4 июля 1-я танковая дивизия достигла южной окраины Острова, с ходу форсировала реку Великая и к вечеру овладела городом. Маневр был значительно облегчен тем, что русские вновь не успели взорвать автодорожный и железнодорожный мосты, которые и были успешно захвачены немецкими мотоциклистами. Советские войска, вступавшие в бой с колес, противостоять противнику не смогли и поспешно оставили оборонительные позиции. 56-й мотокорпус Манштейна в это время, с трудом преодолевая болотистую местность, продвигался к Себежскому укрепрайону, в котором закрепились части 21-го мехкорпуса Лелюшенко.

Оценив обстановку, генерал Собенников приказал командирам 41-го стрелкового и 1-го механизированного корпусов с рассветом 5 июля уничтожить немецкие части в районе Острова и восстановить оборону по реке Великая. Для решения поставленной задачи были выделены 468-й стрелковый полк 111-й дивизии и 3-я танковая дивизия с тяжелыми машинами КВ-1 и КВ-2.

В 16 часов советские танкисты ворвались в город, обратив противника в бегство. На следующий день бои в районе Острова разгорелись с новой силой, приняв еще более ожесточенный характер. Однако по уже ставшей традицией привычке красные командиры не организовали взаимодействие, вследствие чего дрались в отрыве друг от друга. То есть танки без пехоты, пехота без танков и каждый сам по себе. Поэтому закрепить успех им не удалось. Дважды танкисты врывались в Остров, потеряли в атаках 140 боевых машин, но без поддержки пехотных соединений удержать его не смогли.

Немцы, подтянув дополнительные силы — подоспела 6-я танковая дивизия, сломили 6 июля сопротивление обескровленных советских частей и вынудили их к отходу.

В докладной записке на имя члена Военного совета Северо-Западного фронта корреспондент «Красной Звезды» М. Косарев Писал: «…командир 5-го танкового полка Посенчук рассказывал о бое за Остров. Из его рассказа следует, что сил у немцев на Островском направлении очень мало и что захват города нашими частями сорвался только лишь потому, что с поля боя постыдно дезертировала 111-я стрелковая дивизия, ее командиры бежали первыми, споров петлицы и сняв знаки различия. Наших сил под Островом сосредоточено очень много, но все они действуют вразнобой, не осуществляя никакого взаимодействия».

7 июля германским танкам удалось прорваться через боевые порядки корпуса и стремительно выдвинуться к Пскову. Для ликвидации прорыва советское командование утром 8 июля приказало 41-му стрелковому и 1-му механизированному корпусам нанести контрудар и уничтожить противника.

Однако пока они готовились к контратаке, германские войска в 12 часов дня возобновили наступление. Соединения 41-го мотокорпуса обрушились на части 41-го стрелкового, которые в беспорядке отошли за реку Великая. К тому времени артиллерия советских стрелковых дивизий осталась без боеприпасов, личный состав был деморализован видом отступавших через их боевые порядки на восток тылов 8-й и 27-й армий и нередко самовольно оставлял позиции, присоединяясь к бегущим. Положение усугублялось безнаказанностью действий вражеской авиации. Остатки 1-го мехкорпуса отступали к Порхову. Весь этот погром, включая и прорыв «Линии Сталина», немцы учинили силами четырех дивизий.

Правда, им не удалось ворваться в Псков с ходу. На этот раз мосты через реку Великая и ее притоки советские саперы успели взорвать, не дожидаясь даже отхода своих частей. Оставшиеся на западном берегу подразделения 118-й, 111-й стрелковых дивизий и 25-го укрепрайона, бросив всю технику и тяжелое вооружение, форсировали реку на подручных средствах.

8 июля командующий Северо-Западным фронтом приказал войскам перейти к упорной обороне на рубеже Псковский укрепрайон — река Великая — река Череха и далее по восточному берегу Великой до Опочки и южнее. Одновременно с этим он потребовал создать группировки на флангах порховского направления для нанесения контрудара с целью уничтожения прорвавшегося противника. В этих самых контрударах фронт уже потерял около 2000 танков. Командующему 11-й армией было приказано 9 июля прибыть в Дно и объединить под своим командованием усилия 41-го, 22-го стрелковых и 1-го механизированного корпусов.

И снова немцы опередили. К вечеру 9 июля моторизованный корпус Рейнгардта обошел Псков с востока, начал развивать наступление на Лугу. Деморализованные войска 41-го советского корпуса разбегались. Его разрозненные части, потерявшие связь с вышестоящими штабами, были обнаружены командованием только 13 июля под Стругами Красными, Щирским и Лугой. Генерал Кособуцкий и отвечавший за оборону Пскова командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Н.М. Гловацкий «за трусость, бездействие власти, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций» пошли под трибунал.

К этому времени немецкому командованию стало ясно, что Манштейну с двумя дивизиями не прорвать Себежский укрепрайон, и его войска перебросили обратно в район Острова.

Падение Пскова означало, что группа армий «Север» выполнила первую половину своей стратегической задачи, вторгнувшись подвижными соединениями в пределы Ленинградской области. Сражение в Прибалтике заняло всего 18 суток. В нем приняли участие 40 советских дивизий, в том числе 7 танковых и 4 механизированные, но несмотря на численное превосходство своих сил, Красная Армия проиграла вчистую. Ее потери составили почти 90 тысяч человек (большей частью пленными), 3651 орудие и миномет, 990 боевых самолетов, 2523 танка (по 140 машин в сутки!). Советские войска отступили на 400–450 километров, кораблям Балтийского флота пришлось перебазироваться из Либавы (Лиепаи) и Виндавы (Вентспилса) в Таллин.

Без оперативной паузы с рубежа Псков — река Великая немецкие моторизованные корпуса устремились к Луге и Новгороду.


ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

В полосе Западного особого военного округа немецкая артподготовка началась в 3.15 утра, накрыв огнем советские войска, расположенные в приграничной зоне. Одновременно с этим границу перешли группы разграждения, отряды по захвату мостов и уничтожению пограничных постов. В 3.40 германская авиация начала бомбить воинские гарнизоны, аэродромы, железнодорожные узлы и другие важные объекты.

От первых массированных ударов авиации серьезно пострадали военно-воздушные силы округа. Так, в результате вражеских налетов на расположение 10-й смешанной авиадивизии были сожжены почти все самолеты штурмового авиаполка и 75% авиации истребительного полка в Пружанах. В дальнейшем сохранившиеся самолеты дивизии были сведены в одну эскадрилью. В 123-м истребительном полку на аэродроме Именин в районе Кобрина осталось 10 исправных самолетов. Если в первый день войны вся Советская армия потеряла 1200 самолетов, то Западный фронт лишился сразу 738 машин.

Буквально с первых минут советские дивизии, расположенные вблизи государственной границы, оказались в крайне тяжелом положении. Сигналом тревоги для большинства соединений практически послужили разрывы немецких бомб и снарядов. Не сумев занять рубежи, которые они должны были оборонять, войска в первые часы войны понесли чувствительные потери и вынуждены были вести бой в весьма невыгодных для себя условиях.

Только в половине шестого утра командующий Западным фронтом генерал Павлов отдал своим армиям боевое распоряжение: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю: поднять войска и действовать по-боевому». Советские соединения спешно выдвигались к границе и вступали в сражение, которое из-за неготовности к проведению оборонительных операций с самого начала складывалось неудачно. Подтягиваясь к фронту и вступая в бой по частям, разрозненные подразделения были не в состоянии остановить сильные подвижные группировки противника и тем более разгромить их. К концу дня немецкие танковые соединения, поддерживаемые бомбардировочной авиацией, вклинились на глубину до 50–60 км.

Особенно тяжелое положение сложилось на флангах Западного, фронта. На северном крыле танковая группа Гота нанесла удар в полосе 11-й армии и частично в стыке между Северо-Западным и Западным фронтами. Не встретив здесь организованного сопротивления, немцы форсировали Неман и глубоко охватили войска 3-й советской армии. Одновременно с фронта армию генерала В.И. Кузнецова атаковали пехотные соединения 9-й армии генерал-полковника Штрауса. Так против 56-й стрелковой дивизии, которая обороняла полосу шириной 40 км, наступал 8-й армейский корпус в составе трех дивизий.

Положение частей 3-й армии усугублялось трудностями организации управления, так как проводная связь была нарушена в первые же часы, а радиосвязь организовать не удалось. Противник беспрестанно бомбил Гродно, где находился штаб армии, все узлы связи были разрушены. Управление войсками осуществлялось только через делегатов связи, поэтому соответствующим было и качество этого управления. С фронтом штаб армии не имел никаких контактов в течение двух суток. Генерал Кузнецов не имел понятия и об обстановке на своих флангах, так как связь с соседями также отсутствовала.

Вследствие того, что войска, поспешно выдвигавшиеся к границе согласно планам прикрытия, не успели мобилизовать автотранспорт и не могли взять необходимых запасов, быстро стала сказываться нехватка боеприпасов и горючего.

Основные бои разгорелись в районе Августов, Гродно. В районе Гродно, прикрывая неудержимый отход соединений 4-го стрелкового корпуса, сражался 11-й механизированный корпус генерал-майора Д.К. Мостовенко, имевший в своем составе 414 танков. Командующий армией поставил корпусу задачу нанести удар северо-западнее Гродно, уничтожить наступающего противника. К этому моменту соединения мехкорпуса были рассредоточены на большом пространстве. Непосредственно в районе Гродно находилась только 29-я танковая дивизия полковника Н.П. Студнева; 33-я танковая дивизия, которой командовал полковник М.Ф. Панов, не укомплектованная боевыми машинами, была сосредоточена в 40 км от района предстоящих боевых действий. 204-я механизированная дивизия полковника A.M. Пирогова и штаб корпуса располагались в Волковыске. 22 июня 11-й механизированный для нанесения контрудара смог привлечь лишь 29-ю танковую дивизию. Другие соединения и части корпуса вступали в бой с ходу, по мере их прибытия в район боев.

В первой половине дня они вели ожесточенное сражение с 20-м армейским корпусом противника в 15 км западнее Гродно. 29-я танковая дивизия, развернувшись на 6-километровом фронте, атаковала немцев и отбросила их на 6–7 км к западу. Однако добиться больших результатов корпус в течение дня не смог и поставленной задачи не выполнил. Произошло это главным образом потому, что противник наносил сильные авиационные удары по боевым порядкам соединений, а советская авиация не смогла прикрыть свои войска. Кроме того, корпус вел боевые действия без поддержки пехоты и артиллерии, так как из-за отсутствия тягачей она была оставлена в районах дислокации. И хотя у немцев на данном направлении вовсе не было танков, потеряв множество боевых машин от ударов пикировщиков и противотанковой артиллерии, советские танкисты вынуждены были отступить. Согласно донесению разведотдела 9-й армии вермахта, в первый день войны под Гродно было подбито 180 советских танков.

В это время сосед справа — 11-я армия генерала Морозова — отходила на Каунас и Вильнюс, обнажая правый фланг 3-й армии. К исходу дня угроза охвата флангов армии и прорыва немецких войск к переправам через Неман у Лунно и Мостов стала вполне реальной. Поэтому в ночь на 23 июня командарм принял решение отвести войска на рубеж рек Котра и Свислочь. Предполагалось создать сплошной фронт обороны восточнее и южнее Гродно. К утру 23 июня советские части оставили город. Чтобы замедлить темп вражеского наступления, саперы взорвали мосты через Неман и железнодорожную насыпь. В течение всего дня соединения 11-го мехкорпуса, прикрывая отход армии, сдерживали атаки немцев южнее города. К вечеру части 56, 85 и 27-й стрелковых дивизий закрепились на рубеже юго-западнее и южнее Гродно.

За эти два дня 3-я танковая группа продвинулась в глубь советской территории на 100 км. Так как войска генерала Морозова отходили на северо-восток, а соединения генерала Кузнецова — в юго-западном направлении, между советскими фронтами образовался 120-километровый разрыв, который был использован Готом для развития наступления на минском направлении.

Прикрывавшая левое крыло Западного фронта 4-я армия генерал-майора Коробкова также оказалась в неблагоприятной обстановке. В полосе этой армии противник развернул 20,5 дивизии, или свыше 40% всех сил группы армий «Центр», не менее половины артиллерии, инженерных и других средств усиления. В первом эшелоне немецкой ударной группировки находились три армейских корпуса, а также 24-й (генерал фон Гейер) и 47-й (генерал Лемельзен) мотокорпуса танковой группы Гудериана. Второй эшелон составлял 46-й (генерал фон Фитингоф) моторизованный корпус, дивизия СС «Рейх» и пехотный полк «Великая Германия». Здесь находился и резерв группы армий «Центр» — одна пехотная дивизия.

Таким образом, на брестско-минском направлении немцы создали мощную почти 460-тысячную группировку, имевшую 1021 танк и штурмовое орудие, 5953 орудия и миномета.

В 4.15 утра, по окончании артиллерийской подготовки, войска первого германского эшелона начали форсирование Западного Буга. Главный удар немцы наносили на участке Янув — Подляски — Славотыче, то есть во всей полосе 4-й советской армии, охватывая Брестский район. Танковые соединения Гудериана переправлялись через реку по обе стороны Бреста. 12-й армейский корпус, составлявший центр ударной группировки, наступал на Брест.

Переправы через Буг немецкие штурмовые группы захватили еще до начала артподготовки. И вновь встает перед нами вопрос о мостах. В полосе армии Коробкова было шесть мостов, которые после раздела Польши стали пограничными, и потому в мирное время ими никто не пользовался. Германская сторона по понятным причинам не ставила вопрос об их уничтожении. Но и советская сторона этот вопрос не поднимала. «Взрывать мосты на границе с государством, подписавшим с нами договор о ненападении, было как-то противоестественно», — объясняет нам бывший начальник штаба 4-й армии. Не могли мемуаристы хрущевских времен написать, что сами собирались мыть сапоги в Висле. Вот и приходилось генералам и маршалам выставлять самих себя в 1941 году инфантильными институтками, которые, с одной стороны, чувствуют, что «фашистский зверь уже изготовился к своему коварному прыжку», а с другой — «…не желая проявить бестактность по отношению к немцам, мы не решались даже минировать переправы».

Все эти мосты были захвачены немцами, и в короткие сроки через них переправилось огромное количество войск. Кроме мостовых переправ, использовались броды, лодки, плоты. Отдельные группы танков, снабженные специальными приспособлениями, позволявшими преодолевать водные рубежи глубиной до 4 метров, перешли на восточный берег Буга по дну реки.

Северо-западнее Зачопки реку форсировали дивизии 43-го и 9-го армейских корпусов. Им безуспешно пытались противостоять уже потрепанные части 49-й стрелковой дивизии и пулеметно-артиллерийские батальоны.

17-я танковая (генерал-майор фон Арним) и 18-я танковая (генерал-майор Неринг) дивизии — 47-го мотокорпуса — преодолели Западный Буг на участке Зачопки, Мокраны и, не встречая сопротивления со стороны ошеломленных подразделений 6-й стрелковой дивизии РККА, начали развивать наступление в направлениях Лыщицы, Мотыкалы.

3-я танковая (генерал-лейтенант Модель), 4-я танковая (генерал-майор Лангерман) и 1-я кавалерийская (генерал-лейтенант Фельдт) дивизии — 24-го мотокорпуса — к 7 часам форсировали Западный Буг на участке Кодень, Домачево. Их удар пришелся по подразделениям советской 75-й стрелковой дивизии. Отбросив их, немцы повели наступление в обход Бреста с юго-востока.

Война застала войска 4-й армии врасплох. В первые же часы большие потери от воздействия германской артиллерии и авиации понес основной состав гарнизона Брестского укрепрайона.

Брестская крепость как фортификационное сооружение давно утратила свое значение. Ее постройки использовались для размещения войск и складов в мирное время. Оборона крепости не предусматривалась. Но поскольку нападение Гитлера не «планировалось», а войск в Западную Белоруссию собрали много, грех было не воспользоваться «богатейшим казарменным фондом». Поэтому в крепости разместились две стрелковые дивизии и многочисленные части окружного подчинения: военный госпиталь, инженерный полк, автохлебозавод и батальон конвойных войск, обеспечивавший депортацию «враждебных элементов». В случае военных действий гарнизон должен был выходить в районы сосредоточения, организованно занимать оборону на подготавливаемых позициях в 62-м Брестском укрепленном районе и готовиться к нанесению «контрударов». Какое-либо противодействие противника при этом не предусматривалось.

План имел один недостаток: при внезапном нападении он был невыполним. Для выхода из крепости на восток можно было использовать только Северные ворота, но именно по ним противник сосредоточил наиболее сильный артиллерийский огонь. Вырваться из цитадели смогли лишь отдельные подразделения, вывезти какую-либо материальную часть не удалось. В кратком отчете о действиях 6-й Орловской Краснознаменной дивизии описано начало борьбы за крепость:

«В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводной канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не смогли попасть потому, что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь».

Ежеминутно на территории цитадели разрывалось до четырех тысяч снарядов и мин, в том числе калибра 210 и 600 мм. «Мы думали, что в цитадели все обращено в прах и пепел», — вспоминал пастор 45-й пехотной дивизии Рудольф Гшопф.

С началом артиллерийской подготовки в городе и крепости погас свет, прервалась телефонная связь. Средних командиров в батальонах насчитывались единицы. Командиры, сумевшие пробраться к своим подразделениям, вывести их не смогли. Все выходы из бастионного кольца находились под таким плотным огнем, что 98-й противотанковый дивизион при попытке прорваться из крепости был уничтожен почти целиком. Советская артиллерия, находившаяся в открытых парках, была разбита на месте. Взрывами и пожарами было разрушено большинство складов с неприкосновенными запасами дивизий. Таким образом, большое количество личного состава 6-й и 42-й стрелковых дивизий остались в местах постоянной дислокации не потому, что имели задачу оборонять крепость, а потому, что не смогли из нее выбраться. Так, из находившихся в крепости на момент нападения пяти батальонов 6-й дивизии (благо, большая часть подразделений была выведена в летние лагеря для участия в учениях, которые планировались на 22 июня) в районе сосредоточения удалось собрать менее двух батальонов бойцов 84, 333, 125-го стрелковых полков и девять орудий 131-го артполка.

В Бресте в Южном городке дислоцировалась и 22-я танковая дивизия. Положение дивизии совершенно не соответствовало решению каких-либо оборонительных задач, впрочем, наступательных тоже. Южный городок находился на ровной местности в 2,5 км от границы и был буквально набит боевой техникой. По тревоге танковая дивизия выходила в район Жабинки (то есть от границы на 25 км к востоку), при этом ей предстояло переправиться через реку Мухавец, пересечь Варшавское шоссе и две железнодорожные линии. Такой маневр и в мирное время представлял определенные трудности в исполнении. А в условиях внезапного нападения? Учитывали ли вообще советские планы прикрытия такую возможность? От ударов авиации и артиллерии, расстреливавшей военный городок чуть ли не прямой наводкой, дивизия потеряла сразу много личного состава, большую часть танков, артиллерии, автомашин и автоцистерн. Загорелись, а затем взорвались артиллерийский склад и склад горюче-смазочных материалов. Здесь же понес потери 204-й гаубичный артполк.

Командир 22-й танковой генерал-майор В.П. Пуганов с началом артиллерийского налета объявил боевую тревогу и приказал частям изготовиться для следования в назначенный по плану прикрытия район Жабинки. Командиры частей, как только артобстрел стал стихать, начали собирать людей, танки и автомашины. Для обеспечения сбора дивизии к реке Буг были высланы дежурные средства. Контратаковав противника в районе деревень Вулька и Волынка, батальоны 44-го танкового полка развернулись в боевой порядок на шоссе и при поддержке пеших танкистов 22-го мотострелкового полка прикрывали выход дивизии в район сбора. С 6 до 8 часов части 22-й танковой дивизии беспорядочно переправлялись через Мухавец, стремясь возможно быстрее выйти Варшавским шоссе и грунтовыми дорогами к Жабинке. Часть дивизии, оставшаяся без автомашин и танков, выходила пешком на Радваничи, вместе с ней следовали семьи офицерского состава. Значительная часть артиллерии дивизии и основных запасов была оставлена ввиду отсутствия автотранспорта. За это время погибли заместители комдива по политической и технической части, тяжело ранены начальник штаба и командир 44-го танкового полка.

Почти полностью были уничтожены немцами части, собранные по приказу округа на артиллерийском полигоне для проведения запланированных учений. Здесь находились два батальона 84-го стрелкового полка 6-й дивизии, подразделения 459-го стрелкового и 472-го артполков 42-й дивизии, танковая, артиллерийская и другая техника, а также 455-й полк корпусной артиллерии, выведенный для проведения стрельб. Начало артподготовки противника этими войсками было воспринято как неожиданное начало учений с боевой стрельбой, а то, что снаряды начали рваться в их расположении, отнесли к чьей-то халатности. Дело в том, что перед войной в Красной Армии практиковали применение на учениях боевых снарядов, отрабатывая наступление пехоты вслед за огневым валом. Чтобы обратить внимание на «ошибку», с полигона стали подавать световые и звуковые сигналы. И только понеся значительные боевые потери, командиры и войска поняли, что началась война.

204-й гаубичный полк сумел вывести из своего городка 33 орудия, но не смог переправиться через Мухавец, так как оба моста были забиты переправляющейся 22-й танковой дивизией. В ожидании возможности переправиться полк нес потери от ударов авиации и, потеряв надежду, ушел на Радваничи. Таким образом, ни 84-й стрелковый, ни 204-й гаубичный полки, отвечавшие за оборону Бреста, не смогли в ней участвовать. Учитывая, что третий батальон 84-го полка остался в крепости, у его командира для защиты города осталась лишь полковая школа, остатки полковой артиллерии и других подразделений. Большое количество личного состава 6-й и 42-й дивизий остались в Брестской крепости, не успев из нее выйти.

Из Северного городка удалось выбраться 447-му корпусному артполку с 19 орудиями (из штатных 36) и двум дивизионам 17-го гаубичного полка. С уходом из Бреста 22-й танковой дивизии город остался беззащитным. К 7 часам утра части 45-й и 34-й пехотных дивизий 12-го германского корпуса заняли Брест.

Около 4 тысяч бойцов и командиров 6-й и 42-й стрелковых дивизий, запертые в ловушке Брестской крепости, вместе с пограничниками 9-й заставы и конвоирами 132-го батальона НКВД, составили «бессмертный гарнизон».

Первый эшелон 4-й советской армии фактически был уже разгромлен, хотя ее командование этого не осознает. Во время бомбежек и обстрелов советские штабы потеряли почти все средства связи, под развалинами остались все документы, уцелел лишь узел связи штаба армии, расположенный в подвале в городе Кобрин. Нет знания обстановки, никаких данных о противнике и представления о собственных потерях. Генерал Сандалов вспоминает: «…командиры корпусов и дивизий, не имея постоянной связи с частями, не знали в первые часы войны истинных потерь и предполагали, что в районы сбора по тревоге части выйдут достаточно боеспособными, и противник не рискнет вторгнуться большими силами и направит на нашу территорию лишь отдельные банды».

Поэтому, например, командир 28-го стрелкового корпуса генерал-майор B.C. Попов считал, что ничего серьезного не произошло, и в 5.30 приказал командиру 6-й стрелковой дивизии «коротким контрударом выбить противника из Бреста», хотя выполнить эту задачу было не по силам не только уже небоеспособной 6-й дивизии, половина которой оказалась запертой в цитадели, но и всему корпусу. Но характерен стиль мышления советского генерала, а вернее, всего советского генералитета образца лета 1941 года.

Командование 4-й армии в первые два часа войны никаких самостоятельных решений не приняло. Убедившись, что действительно началась война, и получив из округа приказ «действовать по-боевому», оно пыталось проводить в жизнь довоенные схемы, которые не соответствовали реальности. К 10 утра в полосе армии создалась тяжелая обстановка, но осознать и оценить ее по-настоящему никто не смог. Только к полудню в адрес командования поступило несколько донесений о боевых действиях войск. После этого генерал Коробков отдал первые распоряжения: 28-му стрелковому корпусу не допустить дальнейшего продвижения противника на Жабинку; 14-му механизированному в составе 22-й и 30-й танковых дивизий сосредоточиться в районе Видомля, Жабинка, атаковать противника в Брестском направлении и восстановить положение.

Таким образом, войскам ставились заведомо невыполнимые задачи.

Во-первых, танковые дивизии еще не сосредоточились в районе Видомля, Жабинка, так, 30-я танковая под командованием полковника С.И. Богданова совершала под ударами неприятельской авиации 60-километровый марш из района Пружан. Во-вторых, возможность их совместного сосредоточения исключалась, так как 22-я танковая дивизия при отходе, из Бреста оказалась разделенной на две группировки и понесла большие потери. Лишь к 15 часам остатки дивизии Пуганова вышли в район сосредоточения. В частях осталось очень ограниченное количество боеприпасов, горючее было на исходе, продовольствие и кухни отсутствовали, средств связи не имелось. В-третьих, 14-й мехкорпус должен был перейти в атаку совместно с 28-м стрелковым корпусом, а 42-я дивизия этого корпуса продолжала выполнять прежнюю задачу — пыталась выйти в полосу своей обороны на правом фланге Брестского УРа, 6-я дивизия в это время отходила разрозненными группами. Рота танков из 205-й механизированной дивизии была переброшена на оборону Кобрина, но саму дивизию решили в район Жабинки не выводить, так как не хватало автотранспорта для переброски личного состава. Дивизия приводилась в боевую готовность в районе своей постоянной дислокации в Березе.

30-я танковая дивизия с 12 до 13 часов вошла в соприкосновение с противником. Ее передовой отряд вступил в бой с 18-й танковой дивизией немцев в районе Пилищей и на некоторое время остановил ее продвижение.

В целом же в первый день войны большая часть соединений 4-й советской армии потерпела серьезное поражение и в значительной степени потеряла боеспособность. Войска оставили линию укрепленного района и, не имея в тылу подготовленных оборонительных рубежей, вынуждены были вести бой в невыгодных условиях. Сильно поредевшие и страшно уставшие части 28-го стрелкового корпуса, едва сдерживая натиск превосходящих сил противника, все плотнее прижимались к Жабинке. Самолетный парк авиадивизий был уничтожен, так же как и почти все окружные склады. Большие разрушения были произведены на железных дорогах, все шоссейные и грунтовые дороги находились под непрерывным воздействием германской авиации.

Большие потери и полная неинформированность вызвали растерянность у командного состава всех степеней… Для управления войсками в сложных условиях обстановки после внезапного нападения превосходящих сил противника штабы соединений, как и штаб армии, оказались неподготовленными. Поэтому организованного управления боевыми действиями весь день не было. Для создания новых рубежей обороны, в первую очередь противотанковой, войска не имели ни времени, ни опыта, ни средств. В частях не оказалось саперных подразделений. В 28-м стрелковом корпусе полную боеспособность сохранили только 459-й стрелковый и 472-й артиллерийский полки 42-й дивизии, которые перед войной дислоцировались в районе Жабинки.

В такой вот непростой обстановке командование армии получило от штаба фронта ясный и «простой» приказ перейти в контрнаступление и разгромить противника. Основой для этого послужила Директива наркома обороны СССР №-2: «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советские границы. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить».

Поэтому в боевом приказе, отданном войскам 4-й армии в 18.30, ни слова не говорилось об организации обороны. На 23 июня были поставлены следующие задачи: «Войска 4-й армии… с утра 23.6.41. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Западный Буг. Удар наносят 14-й механизированный корпус совместно с 28-м стрелковым корпусом.

14-му мехкорпусу с утра 23.06 нанести удар с рубежа Кривляны, Пилищи, Хмелево в общем направлении на Высокое с задачей к исходу дня уничтожить противника восточнее р. Западный Буг. На правом, заходящем фланге иметь 30-ю танковую дивизию, а для развития успеха и прикрытия правого фланга — 205-ю механизированную дивизию.

28-й стрелковый корпус наносит удар своим правым флангом в общем направлении на Брест, имея задачей к концу дня занять Брест. Атаку начать в 5.00 после 15-минутного огневого налета. Границу до особого распоряжения не переходить».

В приказе ничего не говорилось о противнике, поскольку данных о нем штаб армии не получил ни от своих войск, ни от авиации, ни от штаба фронта. Генерал Коробков, как и все командармы приграничных армий, механически выполнял волю вышестоящего начальства без учета конкретных условий, сложившихся в полосе армии. В его решении не учитывались ни группировка, ни силы и характер действий противника, ни состояние собственных войск. В Кремле продолжали «игры на картах», в которых «красные» всегда побеждают. Правда и то, что командарм-4 не был самостоятелен в приеме решения, однако ни генерал Коробков, ни его штаб, ни командиры корпусов даже и не пытались поставить перед штабом фронта вопрос о целесообразности проведения контрудара и внести предложения о переходе к обороне.

На основе приказа из армии генерал-майор С.И. Оборин в 20 часов отдал 14-му мехкорпусу свой боевой приказ № 1, согласно которому корпус в 4 часа 23 июня переходил в контратаку с задачей окружить и уничтожить противника в районе Подлесье, Ивахновичи, Хмелев. Командир корпуса приказал комдивам в течение ночи привести свои части в порядок, дополучить боеприпасы, горючее и продовольствие. 205-й механизированной дивизии задача не ставилась: Оборину удалось убедить штаб армии в нецелесообразности ее привлечения к контрудару.

Внешне все как будто налаживалось. Приказ войскам отдан, далее — подготовка, утром — контрудар и разгром прорвавшихся «банд». Советские военачальники словно находились в виртуальной реальности, переставляя на шахматной доске зачастую уже несуществующие «фигуры». А между тем уже полностью уничтожены оба окружных артсклада, и получить снаряды и патроны войскам армии негде. Не хватало машин для подвоза горючего, не приходилось рассчитывать на поддержку своей авиации. Взаимодействие между 28-м стрелковым корпусом и танкистами Оборина в предстоящем ударе штаб не организовал. Оно свелось лишь к вызову на КП армии командиров и начальников штабов и постановке им задач. Те, в свою очередь, ограничились постановкой задач дивизиям. На весь 14-й мехкорпус имелась лишь одна радиостанция 5-АК, проводных средств связи не было. Все это почти не давало никаких шансов на успех задуманной операции.

Уже в ночь на 23 июня генерал Коробков настоял на выполнении своего первоначального решения об участии в наступлении 205-й мехдивизии. Последняя выделила большую часть имевшегося автотранспорта и создала два импровизированных мотострелковых батальона, которые направила к линии фронта: один — в 30-ю танковую дивизию, а другой, совместно с танковым полком (40 танков) — в 28-й стрелковый корпус в район Федьковичей. Сюда же к началу контрудара прибыл командующий армией. Проверяя готовность своих войск, генерал Коробков был потрясен, обнаружив почти всех людей спящими; и в частях, и в штабах — соединения продолжали жить по мирному распорядку.

В 6 часов утра 23 июня 14-й механизированный, 28-й стрелковый корпуса и 75-я стрелковая дивизия начали контратаки против германских частей. Советским войскам удалось достигнуть незначительного успеха только в районе Жабинки и в полосе 75-й дивизии. Здесь они потеснили противника на запад. Однако на других участках немцы, поддержанные артиллерийским огнем и авиацией, перешли в наступление и своими танковыми дивизиями начали быстро продвигаться в направлении Кобрина и Пружан.

Советская группировка, действовавшая в районе Жабинка, Федьковичи, понесла большие потери и начала отходить в район Кобрина. На этом направлении возникла угроза удара во фланг и тыл со стороны 4-й танковой дивизии фон Лангермана. 22-я танковая дивизия Пуганова, у которой перед началом атаки имелось около 100 танков, в бою под Жабинкой понесла потери и под угрозой окружения тоже отступала на Кобрин. К 16 часам погиб командир дивизии генерал Пуганов, в частях оставалось не более 40 танков.

30-я танковая дивизия полковника Богданова утром имела примерно 130 танков. В ходе боя дивизия понесла большие потери в личном составе и боевой технике от огня противотанковой артиллерии, немецких средних танков и пикирующих бомбардировщиков. Затем, будучи обойденной с севера 17-й танковой дивизией, она быстро начала откатываться к Пружанам. После 7.30 на подступах к Пружанам 30-я танковая вступила в бой с дивизиями Лемельзена и Неринга. Этот бой являлся характерным для первых дней войны. Советские командиры не допускали мысли, что танковые войска могут вести оборонительные действия на определенном рубеже. Правомерными считались, лишь танковые атаки. Такие атаки превращались во встречный танковый бой, дуэли танковых экипажей, и немцы здесь были сильнее. А вообще, дуэлей они старались избегать в принципе, поскольку танки должны были выполнять другую работу — уничтожать вражескую пехоту и огневые точки, совершать прорывы и громить тылы, а для борьбы с бронетехникой предназначалась противотанковая артиллерия. Именно от ее огня советские машины и несли наибольший урон.

Вступать во встречный бой на равнинной местности при господстве противника в воздухе было, конечно, весьма героично, но тактически неграмотно и нецелесообразно. Впрочем, воздействие ударов с воздуха на бронетехнику сильно преувеличено, поскольку в движущийся танк не так-то просто попасть, но вот на нашу пехоту, которой постоянно талдычили, что в воздухе будут безраздельно царить «сталинские соколы», бомбардировки оказывали деморализующее воздействие.

Нашему героизму немцы успешно противопоставляли свой профессионализм. Наиболее характерным способом действий германских танковых соединений в первые дни войны являлось наступление вдоль основных магистралей и дорог, которых в Западной Белоруссии было не так уж много. «Наши моторизованные войска вели бои вдоль дорог или вблизи их, а там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемы», — подтверждает генерал Блюментрит.

Войдя в соприкосновение с советскими войсками, передовые части силой не более танкового батальона легких и средних танков и батальона мотопехоты при поддержке 2— 3 дивизионов артиллерии среднего калибра и авиации предпринимали попытку с ходу преодолеть сопротивление противника. Впереди, как правило, наступали более маневренные легкие танки и мотопехота с целью выявления системы огня русской обороны. В случае неудачи выдвигались группы по 5–10 средних танков, которые своим огнем подавляли противотанковую артиллерию, огневые средства и живую силу обороняющихся. Затем на больших скоростях атаковали легкие танки совместно с мотопехотой. Нередко на броне танков транспортировались пулеметы или минометы с расчетами для занятия более выгодных позиций и поддержки своей пехоты.

Если после повторной атаки не удавалось прорваться в глубину обороны или нащупать слабое место, фланг или стык, снова наносили удары артиллерия и авиация, а затем атаковали средние танки. Действиям авиации предшествовала воздушная разведка. С началом движения танков в атаку авиация бомбовыми ударами и пулеметно-пушечным огнем по боевым порядкам противника, позициям артиллерии и тылам стремилась максимально подавить оборону, посеять панику и принудить советские войска к отходу.

При встрече с более подготовленной обороной, а также при форсировании рек немецкие подвижные части стремились прорвать оборону или овладеть переправами с ходу и в случае неуспеха проводили артиллерийскую и авиационную подготовку продолжительностью 45 минут и более. В этом случае артиллерия несколькими дивизионами вела огонь по площадям осколочными снарядами и шрапнелью скачками на 1–2 деления прицела. Огонь корректировался с помощью самолетов. При отсутствии открытых флангов немцы с целью выявления слабых мест наступали небольшими силами на широком фронте, а затем главными силами наносили удар в установленном уязвимом пункте. При достаточно хорошо организованной обороне германские части действовали очень осторожно и, понеся даже незначительные потери, отходили в исходное положение.

Теперь почувствуем разницу! Вспомним и еще увидим не раз, как самоуничтожались в неорганизованных контрударах целые мехкорпуса, которые посылались в бой без разведки, без поддержки авиации, без связи и взаимодействия, без снабжения горючим и боеприпасами.

А ведь немецкая метода была известна и хорошо изучена в Советском Союзе на примере Польской и Французской кампаний вермахта. Более того, задолго до войны в РККА была разработана тактика подвижной обороны против ударных группировок противника. Суть ее изложена, например, в работе С.Н. Аммосова «Тактика мотомехсоединений», изданной в 1932 году:

«Подвижная оборона преследует цель: заставить противника развернуться, подготовить удар, а самому ускользнуть невредимым из-под обрушивающегося удара с тем, чтобы на следующем рубеже оказать такое же энергичное сопротивление его передовым частям, опять заставив его развертывать вновь свою артиллерию и т.п… Механизированное соединение способно деморализовать такими действиями наступающего противника, измотать его…» К 1941 году все эти рекомендации были изъяты из употребления в «самой наступающей» из всех армий. Оборонительные идеи были выжжены каленым железом, порой вместе с их носителями.

Вернемся теперь снова в 23 июня.

Пока 30-я танковая дивизия вела встречный бой, главные силы германской 17-й танковой дивизии обошли Пружаны с севера и ударили в тыл советским войскам. Части Богданова были отброшены на восток, потеряв за утро 60 машин. Командующие армией и мехкорпусом повлиять на ход этого боя никак не могли, так как не имели резерва сил и средств.

После провалившегося контрудара части 14-го и 28-го корпусов еще более перемешались и утратили боеспособность, практически не управляемые дивизии откатывались к Кобрину. В 9.30 генерал Коробков доложил командованию фронта: «Слабоуправляемые части, напуганные атаками с низких бреющих полетов авиации противника, отходят в беспорядке, не представляя особой силы, могущей сдержать противника. Попов и Оборин проявляют неустойчивость, преждевременно отводят части и особенно штабы». И сообщил о решении перейти к обороне на рубеже реки Яссельда, Дрогичин, Кублик с целью приведения частей в порядок.

В результате отхода войск 4-й армии и захвата немцами Пружан и Березы путь для наступления на Слоним и Барановичи — в тыл советской 10-й армии — оказался открытым. Все яснее вырисовывались «клещи», отсекавшие белостокский выступ…

В полосе 10-й армии наступала часть сил (8 пехотных дивизий) армии фельдмаршала Клюге. С самого начала боевых действий штаб генерал-лейтенанта К.Д. Голубева имел крайне неустойчивую связь со своими войсками. Например, вообще не было данных о положении дел в 5-м стрелковом корпусе. И конечно, была потеряна вся авиация. В первый день были уничтожены склады горючего и боеприпасов.

Чтобы остановить противника, наносившего основной удар по левому флангу, Голубев ввел в сражение 13-й механизированный корпус под командованием генерал-майора П.Н. Ахлюстина. Недоукомплектованный техникой корпус имел в своем составе «всего» 282 легких танка, правда, у противника танков не было вообще. Однако контрудара не получилось. Советские дивизии действовали разрозненно, не имея связи ни между собой, ни со штабом корпуса.

Так, получивший назначение 23 июля батальонный комиссар Д.И. Кочетков, выехав из Белостока, двое суток колесил по лесным дорогам, забитым войсками и беженцами, в поисках штаба 31-й танковой дивизии полковника Г.А. Колиховича. После неудачной контратаки она занимала оборону в районе Бельска без соседей на флангах. 26 июня, когда противник вышел в тыл, в дивизии осталось два бронеавтомобиля и два десятка грузовиков.

Соединения 13-го мехкорпуса не смогли задержать продвижение пехотных дивизий немцев, поддержанных бомбардировочной авиацией, и с рубежа реки Нужец отходили на восток, бросив всю оставшуюся технику. «Технику, лишенную горючего, пришлось уничтожить, — вспоминал Кочетков. — Сожгли мы и все документы отдела политической пропаганды. Не поднялась у меня рука только на чистые бланки партийных билетов». В дальнейшем при отступлении через Беловежскую пущу части корпуса распались на отдельные, несвязанные между собой группы. Генерал Ахлюстин, пытавшийся соединиться с основными силами фронта во главе одной из таких групп, погиб при перенраве через реку Сож.

Более упорно сопротивлялись соединения правого фланга и центра 10-й армии. Они держали оборону в Осовецком укрепленном районе и не позволяли противнику быстро продвигаться вперед. Но в связи с отступлением соседней 3-й армии, правому флангу 10-й пришлось отступить за реку Бобр.

Со штабом фронта армия потеряла связь в первые минуты войны. Ввиду этого вечером 22 июня генерал Павлов отправил в Белосток самолетом своего заместителя генерал-лейтенанта И.С. Болдина с задачей установить положение 10-й армии и, в зависимости от обстановки, организовать контрудар на гродненском или брестском направлении. К тому времени генерал Болдин был испытанным «водителем» конно-механизированных групп, участвовавших в «освобождении» Западной Белоруссии, Бессарабии и Буковины. Правда, тогда ему не мешал противник.

Прибыв на место, Болдин по одному ему известным причинам сразу пришел к заключению, что в связи с глубоким вклиниванием противника соединения 10-й армии оказались под угрозой разгрома. Поэтому он приказал генералу Голубеву в ночь на 23 июня отвести войска на восточный берег реки Нарев и организовать здесь прочную оборону.

Однако Ставка и Военный совет Западного фронта считали, что имея под рукой полторы тысячи единиц бронетехники, вполне реально остановить и разгромить прорвавшуюся германскую группировку. С целью ликвидации вражеского прорыва из сувалковского выступа Павлов решил нанести контрудар силами механизированных корпусов 3-й и 10-й армий. Болдину командующий приказал организовать ударную конно-механизированную группу в составе 6-го, 11-го мехкорпусов и 36-й кавалерийской дивизии и нанести удар в общем направлении на Белосток, Липск, южнее Гродно с задачей уничтожить противника — две пехотные дивизии 20-го армейского корпуса — на левом берегу Немана и не допустить выхода его частей в район Волковыска. Удар следовало нанести утром 23 июня во фланг охватывающей немецкой группировке. Все соединения, предназначавшиеся для проведения этой операции, передавались в оперативное подчинение генерала Болдина. Однако осуществить мощный контрудар советским войскам не удалось, вернее, вообще ничего не удалось.

В этот момент на направлении указанной оси наступления находился только 11-й мехкорпус 3-й армии, уже втянувшийся в бой, но установить с ним связь Болдин, у которого в подчинении были три авиационные эскадрильи, два эскадрона связи, восемь отдельных батальонов связи и тысяча (!) мотоциклистов, за пять суток так и не сумел, хотя расстояние до штаба генерала Мостовенко не превышало 70 км.

Оставался 6-й механизированный корпус, которым командовал генерал-майор М.Г. Хацкилевич. Он был полностью укомплектован и представлял собой одно из мощнейших ударных соединений Красной Армии. В корпусе имелся 1131 танк, в том числе 452 тяжелых KB и «тридцатьчетверки», 294 трактора, таскавшие 122-мм и 152-мм гаубицы, и почти 5000 автомашин. Днем 22 июня по приказу командующего армией корпус занял оборону на восточном берегу Нарева на 35-километровом фронте. 7-я танковая дивизия генерал-майора С.В. Борзилова — 358 танков, в том числе 201 тяжелый и средний — 22 июня получила от Голубева задачу уничтожить танковую дивизию противника, «прорвавшуюся» в район Белостока: «Дивизия, находясь на марше и в районе сосредоточения… все время находилась под ударами авиации противника. За период марша и нахождения в районе сосредоточения до 14 часов дивизия имела потери: подбито танков — 63, разбиты все тылы штабов». Аналогично происходило сосредоточение 4-й танковой дивизии генерала Потатурчева, потерявшей до 26% техники. На второй день дивизию Борзилова нацелили на Бельск, но и там вражеских танков не оказалось.

Для выдвижения в новый район механизированному корпусу необходимо было выйти из боя и совершить 45-километровый марш. Соединения 6-го кавалерийского корпуса генерал-майора Н.С. Никитина, хаотически перемещавшиеся по лесам, также находились в разных районах и уже понесли значительные потери. Таким образом, для сбора соединений формируемой конно-механизированной группы требовалось время. Само сосредоточение войск представляло трудности, так как немецкая авиация непрерывно предпринимала массированные налеты на колонны советских войск на марше.

Поэтому 23 июня по приказу командующего 3-й армией начал боевые действия только 11-й мехкорпус, не имевший понятия о своем участии в контрударе конно-механизированной группы, в то время как остальные соединения понесли потери еще до вступления в сражение и наступать в этот день не смогли.

24 июня вместо попыток организовать отвод главных сил фронта из-под угрозы их окружения, группа Болдина по-прежнему имела задачу контратаковать, а войска 10-й армии — оставаться на рубежах по рекам Бобр и Нарев, находившимся от линии Барановичи — Молодечно на расстоянии более 200 км. В помощь компании полководцев в штаб КМГ прибыл представитель Ставки маршал Г.И. Кулик, с ходу предложивший «снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду».

6-й механизированный корпус в этот день попытался ударить южнее Гродно по частям 20-го армейского корпуса. Однако продвижение советских танков было остановлено немецкими пикировщиками. Танковые и кавалерийские части группы понесли новые потери. Большое влияние на дальнейший ход событий оказал недостаток боеприпасов и горючего, подвоз которых просто не был организован.

На помощь 20-му немцы подтянули 8-й армейский корпус. В результате к 25 июня 6-й мехкорпус попал в гигантский карман юго-западнее Гродно, где и был полностью разгромлен. Из-за отсутствия горючего советским танкистам пришлось взорвать, сжечь и попросту бросить оставшиеся боевые машины. В этих боях погиб генерал Хацкилевич, генерал Никитин и командир 36-й кавдивизии генерал Е.С. Зыбин попали в плен. Отметим, что без толку была угроблена третья часть всех новейших танков РККА и что с германской стороны в этих боях не участвовало ни одного танка. Разрозненными группами, как пишет Болдин, войска 10-й армии «разбрелись по лесам». С одной из групп брел и маршал Советского Союза Кулик, без документов и в крестьянской одежде.

В итоге 25 июня положение Западного фронта продолжало ухудшаться. Так как связь со штабами армий периодически отсутствовала, командующий плохо знал обстановку и положение вверенных ему войск. Вместо заблаговременной организации обороны в Минском укрепрайоне генерал Павлов решил находившиеся северо-западнее Минска соединения выдвинуть в направлении Лиды с целью нанесения контрудара по наступавшей группировке противника. Поэтому еще в середине дня 24 июня командующий 13-й армией генерал-лейтенант П.М. Филатов получил приказ следующего содержания: объединить войска 21-го стрелкового корпуса и 8-й противотанковой артбригады и, прикрывшись с вильнюсского направления и обеспечив противотанковой бригадой оборону в районе Лиды, организовать наступление во взаимодействии с ударной группой Болдина.

Приказ этот не был полностью выполнен и привел лишь к ослаблению обороны северо-западных подступов к Минску. Некоторые соединения 13-й армии выдвинулись на указанные им новые рубежи. Как писал генерал Гот, «от одной заботы, которая волновала ОКХ перед войной, немецкое командование было освобождено: противник не помышлял, как бы ему уйти «в бескрайние русские просторы». Своими контрударами советское командование только облегчало задачу противнику. Вместо организации обороны на молодечненском и барановическом направлениях и быстрого отвода войск 3-й и 10-й армий из белостокского выступа командование Западного фронта продолжало выдвигать на запад войска вторых эшелонов. Происходило увеличение количества советских войск в районах Лиды и Волковыска, которые оказались обреченными на разгром по частям.

Пока развертывались бои в районе Лиды, севернее ее немцы беспрепятственно рвались к Минску. Утром 24 июня соединения 3-й танковой группы заняли Вильнюс и форсировали реку Вилия. На следующий день 57-й моторизованный корпус генерала Кюнтцена захватил Молодечно, перерезал железнодорожную линию Лида — Молодечно — Полоцк. Немецкие танки вышли к Минскому укрепрайону. В связи с переброской 21-го стрелкового корпуса в район Лиды Минский УР должны были оборонять прибывающие соединения 44-го стрелкового корпуса под командованием комдива В.А. Юшкевича. 64-я и 108-я дивизии этого корпуса из Смоленска и Вязьмы по железной дороге перевозились в Минск, а оттуда выдвигались в укрепленный район. В то же время 100-я и 162-я дивизии 2-го стрелкового корпуса сосредоточивались северо-восточнее и восточнее Минска, находясь в резерве командующего фронтом. В итоге к подходу танковых соединений противника к Минскому УРу советские войска еще не выдвинулись полностью в указанные им полосы и не могли подготовить устойчивую оборону. Северо-западные подступы к столице Белоруссии, ограниченные Вилейской низменностью и Налибокской пущей, оказались слабо прикрытыми.

Столь же неблагоприятно развивались события и на левом фланге фронта. Уже вечером 23 июня главные силы 47-го мотокорпуса группы Гудериана захватили Ружаны и начали выдвигаться на Слоним, небольшая часть его сил повернула на юго-восток с задачей перехватить Варшавское шоссе.

К этому времени войска 4-й советской армии удерживали рубеж Селец — Береза на реке Ясельда. Костяк обороны составила наиболее боеспособная 205-я механизированная дивизия полковника Ф.Ф. Кудюрова. Остатки танковых дивизий генерал Коробков решил вывести во второй эшелон на рубеж Коссово, Иванцевичи для приведения их в порядок. Оставив Кобрин и Пружаны, армия лишилась складов и баз снабжения горючим, за боеприпасами машины и подводы приходилось посылать на окружной артиллерийский склад в Пинске, не хватало продовольствия. Личный состав был в значительной степени деморализован. Так, при известии о появлении немецких танков на Варшавском шоссе в тылу войск, оборонявшихся в районе Березы, в частях поднялась паника. Начали быстро распространяться слухи о высаженном противником десанте и окружении. Все это не могло не сказаться отрицательным образом на устойчивости советской обороны.

Кстати, сам термин «оборона» вряд ли подходил для занятого рубежа. Были отрыты отдельные стрелковые ячейки, но перед ними не было установлено ни мин, ни инженерных заграждений. Красноармейцы занимали в основном открытые позиции, используя для маскировки деревья, ямы и кусты. Рядом на ровной местности стояли артиллерийские орудия и отдельные танки. Ввиду отсутствия взрывчатки не удалось даже взорвать мост через Ясельду, а другого способа его уничтожить не придумали.

Ночью генерал Павлов вызвал на связь командующего 4-й армией и, зная о состоянии войск, об отсутствии в армии авиации, боеприпасов и горючего, поставил задачу на завтра. Угадаете с одного раза какую? Правильно! «Упорно обороняясь по реке Ясельда, утром 24 июня совместным ударом в направлении Ружаны — 121-й стрелковой дивизией от Слонима и 14-м механизированным корпусом от Селец — выбить противника из Ружан, а затем из Пружан и перекрыть ему путь на Барановичи».

На рассвете 24 июня после авиационной и артиллерийской подготовки германские 3-я и 4-я танковые дивизии атаковали войска, оборонявшие рубеж Ясельды и легко прорвали их оборону. Остатки 28-го стрелкового корпуса начали отступать на северо-восток вдоль Варшавского шоссе. Их отход прикрывали механизированные и танковые подразделения 205-й мехдивизии и так и не поучаствовавшей в контрударе 30-й танковой. Однако 22-я танковая дивизия под командованием полковника И.В. Кононова во исполнение приказа комфронта с утра выступила на Ружаны с задачей выбить оттуда противника. Пробиться к Ружанам танки Богданова не смогли и в 8 часов отступили на Бытень.

Головные части 121-й и 155-й стрелковых дивизий в 5.00, через час после своего выхода из Слонима, были атакованы немецкими танками и отброшены: можно представить себе встречное столкновение на шоссе танковой и пехотной колонн. В начале девятого 47-й мотокорпус Лемельзена уже взял город. Положение 4-й армии становилось критическим. Наконец, в 9 часов штаб армии получил приказ занять и во что бы то ни стало удерживать рубеж реки Щара, куда выдвигались еще четыре дивизии 47-го стрелкового корпуса генерал-майора С.И. Поветкина. Командиру 14-го мехкорпуса в связи с этим надлежало собрать остатки своих частей в районе Синявки, из танков. 22-й и 30-й дивизий сформировать сводный отряд для контратак на слонимском и барановическом направлениях. Генерал Коробков рассчитывал организовать на новом рубеже более устойчивую оборону с привлечением свежих сил, однако и на этот раз сделать этого не удалось.

Части 47-го стрелкового корпуса не успели занять указанные позиции, а практически небоеспособные остатки 205-й мехдивизии не могли задержать наступление 24-го мотокорпуса генерала фон Гейера. В 14 часов немцы нанесли новый удар и вновь прорвали советскую оборону. В бой были введены последние 25 танков корпуса Оборина, но это положения не спасло. «От постоянной и жестокой бомбардировки пехота деморализована и упорства в обороне не проявляет», — докладывалось в оперативной сводке № 01 от 24 июня о положении дел в 4-й советской армии. Фактически от ее первоначального состава мало что осталось. Группа из отдельных подразделений 205-й механизированной, 22-й танковой и 6-й стрелковой дивизий вела бои в окружении. Только 75-я стрелковая дивизия в районе Малориты продолжала отражать атаки германского пехотного корпуса, прикрывая пинское направление.

Захватив рубеж реки Щара, танковые соединения Гудериана, пройдя 200–250 км, к 25 июня прорвались к Барановичам. Тем самым им удалось отрезать советским войскам один из важнейших путей отхода в восточном направлении. На следующий день 47-й моторизованный корпус двумя танковыми дивизиями через Барановичи, Столбцы устремился к Минску. Приграничное сражение было проиграно Западным фронтом на четвертый день войны. В сложной критической обстановке июня 1941 года советское командование не находило правильных оперативно-стратегических решений: к такой войне никто не был готов.

Несколько слов в память о тех, кто оборонял Барановичи. Защита города возлагалась на уже разбитые 121-ю и 155-ю стрелковые дивизии, остатки этих соединений отходили на восток. Кроме того, для усиления обороны города командование 4-й армии решило использовать части формируемого в этом районе 17-го механизированного корпуса. Корпус был почти полностью укомплектован рядовым составом, располагал значительным количеством артиллерии и 63 танками.

Но были и отдельные недостатки: личный состав не имел необходимой подготовки, в дивизиях и частях не было штабов, отсутствовали средства связи и артиллерийские снаряды. На 30 тысяч человек в наличии было 10 тысяч винтовок. Штаб фронта потерял всякое управление этим корпусом. Справедливо считая соединение небоеспособным, задач ему не ставили, но и в тыл для доукомплектования отвести забыли.

26 июня этих 30 тысяч безоружных бойцов бросили под гусеницы танков Гудериана. В один день 17-й механизированный корпус Красной Армии перестал существовать. Никто из них не написал мемуаров; осталось лишь краткое донесение начальнику Главного политического управления армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису от замначальника политуправления Западного фронта:

«27-ю танковую дивизию военные действия застали неподготовленной, так как формирование не было закончено. Матчасти не было, личный состав был вооружен винтовками на 30–35%. Небоеспособной и невооруженной дивизии было приказано занять оборону в районе Барановичей. На линию обороны вышло всего 3000 человек, а остальные, до 6000 человек, были сконцентрированы в лесу в 18 километрах от Барановичей, все 6000 бойцов не имели оружия…

Дивизия натиска мехчастей противника не выдержала и начала отступать. Невооруженные толпы красноармейцев подвергались нападению со стороны мотомехчастей противника. В результате часть была уничтожена, а большая часть красноармейцев была рассеяна по лесу… Аналогичное положение было и в других механизированных и артсоёдинениях…»

Вечером 26 июня 17-я танковая дивизия немцев была уже в Столбцах.

Выход 3-й танковой группы в район Молодечно, а группы Гудериана к Барановичам поставил под угрозу окружения основные силы Западного фронта. Используя достигнутое преимущество, немецкое командование потребовало от командующих танковыми группами ускорить выдвижение к Минску и окружить советские соединения, действующие к западу от него.

Наконец и Ставка Верховного Главнокомандования разобралась в обстановке и, разрешив генералу Павлову отвод войск, приказала силами отходивших частей, а также соединений 13-й армии задержать противника в Минском и Слуцком укрепленных районах. Командующий фронтом, в свою очередь, 25 июня отдал приказ на отход 3, 10 и 13-й армий. Он потребовал начать отход в ночь с 25 на 26 июня, имея при этом танки в авангарде, конницу, противотанковую артиллерию и инженерные подразделения — в арьергарде. Войскам 3-й и 10-й армий предлагалось совершать марши стремительно, днем и ночью, оставляя сильное прикрытие. Отрыв от противника произвести на Широком фронте и в первые сутки на глубину не менее 60 км. 13-я армия должна была отойти на рубеж Илия — Молодечно — Листопады — Гераноны; 3-я армия — на линию Гераноны — Лида — устье реки Щара; 10-я армия — на рубеж Слоним — Бытень. Армия Коробкова должна была занять линию Бытень — Пинск, для чего ей ставилась задача нанести контрудар на запад вдоль Варшавского шоссе с выходом на реку Щара. Сразу скажем, что на этот раз в 4-й армии никаких приказов на контрудар из-за его очевидной бесперспективности не отдавали.

Однако решение об отводе войск запоздало, части получили новую директиву несвоевременно, а многие и вовсе не получили. В любом случае требования этого приказа они выполнить не могли, так как для отхода соединений 3-й и 10-й армий оставался лишь узкий коридор не более 60 км шириной с небольшим количеством грунтовых дорог. Отступление советских войск проходило в весьма тяжелых условиях под непрерывными налетами вражеской авиации. Вследствие недостатка автотранспорта и горючего оторваться от наседавшего противника не удалось.

После боев под Гродно разрозненные части 85-й и 56-й дивизий 3-й армии и 11-го механизированного корпуса, отбиваясь от непрерывно наседавшего противника, с тяжелыми боями отходили вдоль южного берега Немана на Лунно, Мосты, Новогрудок. Их положение ухудшалось с каждым днем. В наиболее боеспособном мехкорпусе генерала Мостовенко к вечеру 28 июня осталось около 30 танков и до 600 человек личного состава. На рассвете следующего дня эти силы отошли к реке Щара и у Великой Воли на подручных средствах переправились на восточный берег. Переправа происходила под непрерывным огневым воздействием противника, что привело к новым потерям. Последние танки были подорваны экипажами или уничтожены немецкой авиацией. Остатки корпуса пробивались к своим войскам отдельными группами. Группа офицеров штаба во главе с генералом Мостовенко перешла линию фронта в районе южнее Бобруйска 14 июля.

Сильные бои продолжались и в полосе 10-й армии. Ее соединения, оставив 27 июня Белосток, оказали врагу упорное сопротивление в районах Волковыска и Зельвы. Другие части разрозненными группами разбрелись по лесам. Техника частично была сожжена, но в основном просто брошена. Между тем кольцо окружения все более сжималось, не закрытым для отхода остался лишь узкий участок между Зельвой и Мостами. 28 июня дивизии 9-й германской армии, наступавшие из района Гродно на юго-восток, севернее Слонима соединились с войсками 4-й армии Клюге, продвигавшейся от Бреста в северо-восточном направлении. Пути отхода для основных сил 3-й и 10-й советских армий были отрезаны. Чтобы не допустить прорыва русских на восток, фельдмаршал Клюге приказал нескольким дивизиям перейти к обороне на рубеже Слоним — Зельва — Ружаны фронтом на запад. Теперь оставалось расчленить и уничтожить по частям белостокскую группировку. По просьбе Клюге его армия была усилена 10-й танковой дивизией. В окружении оказались 11 советских дивизий. В лесах между Гродно и Белостоком и на маршрутах между Белостоком и Зельвой было потеряно огромное количество боевой техники, главным образом из-за отсутствия горючего. В донесении группы армий «Центр» от 1 июля указывалось: «Шоссе и дороги, особенно дорога Белосток — Волковыск забита брошенной вражеской техникой, автомашинами разных типов, орудиями и танками». К началу июля некоторые советские части прорвались в район Новогрудка и в Полесье. В последних числах июля в районе Речицы командующий 3-й армией вышел из окружения с небольшим отрядом. Несколько позднее прорвалась через вражеское кольцо группа штаба 10-й армии во главе с генералом Голубевым.

Начиная с 26 июня немцы стремились сомкнуть внешнее кольцо окружения вокруг Минска. В этот день 39-й моторизованный корпус 3-й танковой группы вышел к Минскому укрепрайону. Головная 7-я танковая дивизия генерал-майора Функа по шоссейной дороге от Молодечно быстро продвинулась вперед, свободно прошла через не занятую советскими войсками брешь в линии укреплений и почти без боя вышла к автостраде на Борисов северо-восточнее Минска. Попытки дивизии с ходу форсировать Березину под Борисовом и образовать там плацдарм были отражены.

Задачу на подготовку обороны Минского УРа начальник штаба Западного фронта генерал В.Е. Климовских поставил вечером 24 июня командиру 44-го стрелкового корпуса комдиву В.А. Юшкевичу. К вечеру следующего дня 64-я и 108-я дивизии этого корпуса заняли рубежи на западных подступах к городу. С севера столицу республики прикрывали 100-я и 161-я дивизии 2-го стрелкового корпуса генерал-майора А.Н. Ермакова. Стремясь занять весь укрепрайон, советские войска готовились к обороне на широком фронте. Например, 64-я стрелковая дивизия, имевшая 102 орудия, растянулась на 52-км фронте, построив боевой порядок в один эшелон. Несмотря на это, многие оборонительные сооружения вследствие недостатка сил не были вообще заняты войсками.

Но ведь и противник штурмовал Минск силами одной танковой дивизии!

Задачу обороняться в стыке между Минским и Слуцким укрепрайонами получил 20-й мехкорпус генерала А.Г. Никитина в составе 26-й, 38-й танковых и 210-й механизированной дивизий. Корпус был слабо укомплектован материальной частью и имел 94 танка, являясь, по сути, стрелковым соединением.

В первой половине дня 26 июня 20-я танковая генерал-лейтенанта Штумпфа прорвалась через Минский УР в полосе 64-й стрелковой дивизии. На следующий день 161-я и 100-я дивизии были брошены в контратаку для разгрома прорвавшихся немецких частей. Сражение приняло ожесточенный характер. В этих боях командир 100-й стрелковой дивизии И.Н. Руссиянов, у которого не было артиллерии, по опыту войны в Испании, одним из первых применил в качестве противотанкового оружия бутылки с бензином. По его приказу с Минского стеклозавода было вывезено 12 грузовиков стеклотары, несколько тонн горючего и в спешном порядке организованы команды «бутылочников». Импровизированные «стеклянные гранаты» позволяли хоть как-то противостоять немецким танкам.

«20-я танковая дивизия 27 июня была вынуждена с тяжелыми боями прорываться через линию укреплений на шоссейной дороге», — пишет Гот. 12-я танковая генерал-майора Харпе в это время пыталась пробиться к Минску через Воложин, неся при этом значительные потери. В 17 часов 28 июня войска Штумпфа ворвались в Минск.

Положение оборонявшихся еще более ухудшилось в связи с прорывом к Минску с юго-востока в этот же день передовых частей 47-го мотокорпуса группы Гудериана. В борьбу с ними вступил 20-й механизированный генерала Никитина. Оборону, конечно же, вели методом контратак. 26-я танковая дивизия этого корпуса, под командованием генерала В.Т. Обухова, несколько затормозила вражеское продвижение. В этих боях полностью был уничтожен передовой батальон дивизии фон Арнима и полностью потеряны все свои танки. Как докладывал генерал Ермаков, «начиная с 27 по 30 июня на фронте в районе Минска ни одного раза не появилась наша авиация; при этих условиях авиация противника орудует безнаказанно». Это неудивительно, поскольку в составе фронта осталось только 150 самолетов, из них 52 истребителя. Удивительно другое, что «при этих условиях» советские генералы продолжают бросать в самоубийственные атаки свои танки и позволяют немецкой авиации безнаказанно по ним «орудовать».

К исходу 28 июня войска 2-го стрелкового корпуса отходили в район восточнее Минска, а на следующий день ударные группировки 3-й и 2-й танковых групп соединились восточнее столицы Белоруссии, массы советских войск оказались окруженными в Налибокской пуще. Всего в «котлах» оказались 26 дивизий 3, 10 и 13-й армий.

Именно в этот день Сталин заявил членам Политбюро: «Ленин нам оставил пролетарское Советское государство, а мы его просрали» и впал в депрессию. Правда, советскому народу 29 июня довели, что:

«На Минском направлении усилиями наших наземных войск и авиации дальнейшее продвижение прорвавшихся мотомехчастей противника остановлено. Отрезанные нашими войсками от своих баз и пехоты, мотомехчасти противника, находясь под непрерывным огнем нашей авиации, поставлены в исключительно тяжелое положение».

Об успешных боях на Минском направлении Советское Информбюро сообщало вплоть до 2 июля, затем плавно перешло к событиям на Борисовском направлении. О сдаче Минска так и не было сказано ни слова.

Остатки 13-й армии и 20-го мехкорпуса 30 июня развернулись на рубеже Борисов — Смолевичи — река Птичь.

На левом крыле фронта в эти дни 4-я советская армия с боями отходила в направлении Слуцка, теснимая 24-м мотокорпусом фон Гейера. Генерал Коробков планировал организовать устойчивую оборону в Слуцком укрепленном районе. Однако командование фронта до получения директивы Ставки об организации обороны в Минском и Слуцком УРах, руководствуясь ранее полученными из центра указаниями, все еще нацеливало войска армии на контрудары. Так, 25 июня генерал Павлов передал распоряжение о нанесении главными силами 4-й армии нового удара с целью разгрома противника. Во взаимодействии с 20-м мех-корпусом Никитина ставилась задача отбросить немцев за реку Щара. С этой целью армия была усилена двумя дивизиями 47-го стрелкового корпуса. Таким образом, большая часть сил нацеливалась на наступательную операцию. На организацию обороны в Слуцком УРе получил задачу только командир 28-го стрелкового корпуса генерал Попов, в распоряжении которого имелись сводные отряды из частей 6, 42 и 55-й дивизий.

В связи с тем что все соединения 4-й армии были втянуты в бои на значительном удалении друг от друга, организованно осуществить контрудар не получилось. Не удалось и организовать оборону в укрепрайоне, так как на работы по приведению его в боевое состояние недоставало сил и времени. К утру 27 июня германские 3-я и 4-я танковые дивизии, наступая вдоль Брестского шоссе, выбили противника из Слуцка. Советские войска отошли к Бобруйску и переправились на восточный берег реки Березина, организовав на нем оборону частями 47-го стрелкового корпуса и подразделениями Бобруйского автотракторного училища под руководством генерала Поветкина. Попытки немцев с ходу форсировать реку были отражены, мост в районе Бобруйска — взорван.

Однако севернее Бобруйска советских войск не было, и немцы беспрепятственно продвигались к Свислочи и Березино. В связи с этим командир 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майор А.С. Жадов получил приказ из штаба фронта немедленно 8-й бригадой занять оборону на восточном берегу Березины у Свислочи, а 7-й бригадой у Березино и не допустить переправы противника (212-я воздушно-десантная бригада, выделенная ранее для совместных действий с 20-м мехкорпусом в несостоявшемся контрударе, в это время уже дралась в окружении). Своевременно выдвинувшись в указанные районы, десантники отразили попытки противника форсировать реку и на некоторое время задержали его продвижение.

Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Бок в сложившейся обстановке потребовал от командующих танковыми группами развернуть новое наступление на широком фронте с целью быстрейшего выхода на рубеж Дрисса — Витебск — Орша — Могилев — Рогачев — Речица. Готу и Гудериану было приказано выбросить передовые отряды для захвата переправ на реках Березина, Западная Двина и Днепр.

Командующий Западным фронтом, чтобы не допустить форсирования противником этих рек с ходу, 28 июня решил, не ожидая подхода отступающих войск, организовать оборону на Березине и Днепре в районах Борисова, Березино, Свислочи, Могилева и Рогачева силами местных гарнизонов и частей ВДВ. В целях срыва наступления 3-й танковой группы на лепельском направлении генерал Павлов приказал начальнику Лепельского гарнизона немедленно приступить к организации обороны города, которая возлагалась на Лепельское минометное училище, Вильнюсское пехотное училище и 103-й отдельный противотанковый дивизион. Выход германских войск к Березине ставил под угрозу срыва план сосредоточения армий второго эшелона в районах Орши, Могилева, Жлобина, Рогачева. Поэтому Ставка требовала от руководства Западного фронта во что бы то ни стало остановить или хотя бы замедлить продвижение немецких танковых клиньев. Для выполнения этой задачи фронт располагал весьма ограниченными силами.

Фактически Западный фронт был разгромлен. Из всей былой мощи в распоряжении Павлова осталось всего 16 дивизий, от которых в основном реально существовали только номера и знамена. Лишь восемь из них сохранили от 30 до 50 процентов боевого состава. Остальные соединения представляли собой отряды в несколько сот человек без автотранспорта и тяжелого вооружения. Так, к исходу 28 июня вся 4-я армия по количеству личного состава и техники не превышала штатной стрелковой дивизии. В 14-м механизированном корпусе насчитывалось 1825 человек и 2 танка Т-26. В 22-й дивизии этого корпуса было 450 бойцов.

Группе армий «Центр», по мнению Гота, «удалось провести одно из тех сражений на уничтожение, которые нечасто встречались в истории войн». Об этом не замедлили оповестить мир германские средства массовой информации. В ответ Кремль выступил с резким опровержением, а заодно сделал первую попытку объяснить причины военных неудач:

«Гитлер и его генералы, привыкшие к легким победам на протяжении всей второй империалистической войны, сообщают по радио, что за семь дней войны они захватили или уничтожили более 2000 советских танков, 600 орудий и взяли в плен более 40 000 красноармейцев; при этом за тот же период немцы потеряли будто бы всего лишь 150 самолетов, а сколько потеряли танков, орудий и пленными — об этом германское радио умалчивает.

Нам даже неловко опровергать эту явную ложь и хвастливую брехню.

(Какой знакомый, однако, стиль. Одна эта фраза сразу навевает известный образ: трубка, усы, френч, сапоги.)

На самом деле положение рисуется в совершенно другом свете. Немцы сосредоточили на советской границе более 170 дивизий; из них, по крайней мере, третья часть представляет танковые и моторизованные. Воспользовавшись тем, что советские войска не были подведены к границам, немцы, не объявляя войны, воровским образом напали на наши пограничные части, и в первый день войны хваленые немецкие войска воевали против наших пограничников, не имевших ни танков, ни артиллерии. К концу первого дня войны и весь второй день войны только передовые части наших регулярных войск имели возможность принимать участие в боях, и только на третий, а кое-где на четвертый день войны наши регулярные войска успели войти в соприкосновение с противником. Именно ввиду этого удалось немцам занять Белосток, Гродно, Брест, Вильно, Каунас…

В результате упорных и ожесточенных боев — за период 7–8 дней немцы потеряли не менее 2500 танков, около 1500 самолетов, более 30 000 пленными. За тот же период мы потеряли: 850 самолетов, до 900 танков, до 15 000 пропавшими без вести и пленными. Такова картина действительного положения на фронте, которую мы с полным основанием противопоставляем хвастливым сообщениям германского радио».

Сегодня, зная действительное положение дел на советско-германском фронте и о разгроме шести советских армий на восьмой день войны, мне тоже «даже неловко опровергать эту явную ложь и хвастливую брехню».

Пока немецкая военная машина работала как часы, хотя в шестеренках уже поскрипывали первые досадные песчинки. Вот Гальдер записывает в дневник: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо».

Штаб группы армий «Центр» доносил 29 июня Главному командованию сухопутных войск: «Завершение уничтожающих боев на Востоке будет характерно отличаться от боев на Западе. Если на Западе и в польской кампании окруженные силы противника с окончанием боев в основном почти добровольно сдавались в плен на 100%, здесь это будет происходить совершенно иначе. Очень большой процент русских укрылся в больших, частично не прочесанных районах, в лесах, на полях, в болотах и т.д. При этом целые батальоны с оружием являются небезопасными в таких районах… Причина этого кроется в том, что русские в основном уклоняются от плена».

Официозная «Фелькишер беобахтер» готовит немецких граждан к возможным неожиданностям: «Русский солдат превосходит нашего противника на Западе своим презрением к смерти. Выдержка и фатализм заставляют его держаться до тех пор, пока он не убит в окопе или не падет мертвым в рукопашной схватке».

Германское командование надеялось, что теперь танковые соединения смогут с ходу форсировать Западную Двину и Днепр и развить наступление на Смоленск с целью ликвидации всех оставшихся советских войск и открытия беспрепятственного пути на Москву. Однако немцев ждало некоторое разочарование. Из глубины страны в это время выдвигались семь свежих советских армий второго стратегического эшелона. В них было 77 дивизий, около миллиона человек, более 3000 танков. Буквально на глазах вместо одного разгромленного фронта возникал другой.

К концу июня фон Бок подтянул танковые группы на рубеж реки Березина. Войска 3-й и 2-й танковых групп произвели перегруппировку и возобновили наступление. Генерал Гот получил задачу, обойдя реку Березину с севера и повернув на восток, силами 39-го моторизованного корпуса овладеть Витебском; 57-м корпусом, пройдя севернее озера Нарочь, захватить переправы в районе Полоцка. Войскам Гудериана предстояло на широком фронте от Борисова до Бобруйска форсировать Березину и выйти к Днепру.

Особенно упорные бои развернулись в районе Борисова. Во второй половине дня 30 июня передовые части 18-й танковой дивизии Неринга вышли к западной окраине Ново-Борисова. Бетонный мост через Березину был подготовлен к взрыву. Но советское командование все время оттягивало уничтожение переправы, так как на восточный берег переправлялись отходившие от Минска подразделения. 1 июля немецкие танки с ходу захватили мост и ворвались в Старо-Борисов, который обороняли отдельные части 13-й армии и курсанты Борисовского танкового училища с несколькими учебными машинами. В связи с обозначившимся обходом войск правого крыла фронта командующий приказал перебросить 1 июля на автомашинах в район севернее Борисова 1-ю Московскую мотострелковую дивизию с задачей организовать оборону на рубеже Крацевичи — Стахов и переправе у Чернявки и не допустить прорыва противника через Березину.

1-я Московская дивизия, сформированная в 1927 году, была, говоря современным языком, элитным подразделением Красной Армии. В январе 1940 года ее переформировали из стрелковой в механизированную в составе двух мотострелковых, одного танкового, одного артиллерийского полков, разведывательного и инженерного батальонов, зенитного и противотанкового артдивизионов, батальона связи. Все ее подразделения были полностью укомплектованы боевой техникой, в том числе танками Т-34 и KB, а личный состав хорошо обучен. Командовал дивизией талантливый военачальник полковник Я.Г. Крейзер.

2 июля дивизия нанесла контрудар вдоль автострады на Борисов. В центре наступал 12-й танковый полк с приданной ротой танков KB, а с флангов — пехота мотострелковых полков. Генерал Гудериан написал об этом бое: «18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы». Москвичи потеснили немцев на запад, но выбить их с плацдарма не смогли, в частности, из-за господства немецкой авиации. На следующий день мотострелки отбивали атаки противника. В ночь на 4 июля части 1-й мотострелковой отступили за реку Нача и заняли оборону в районе Крупки. Боевые действия дивизии в междуречье Березины и Днепра развертывались обособленно, без соседей и в значительном удалении от своих войск — 20-я армия, в которую входила дивизия, находилась в 150 км позади. Теперь перед полковником Крейзером стояла задача максимально задержать продвижение немецких танков к Орше. И он ее решил как грамотный командир, первым сознательно применив тактику подвижной обороны.

Крейзер развернул дивизию на 20–25-километровом фронте, занял выгодные водные рубежи, оседлал важнейшие дороги. На подходившие колонны противника москвичи обрушивали сильнейший огонь, вынуждали немцев развертываться и тщательно организовывать бой. Так комдив сдерживал врага половину дня. А когда немцы переходили в решительное наступление, рассекали фронт дивизии на части или начинали обтекать открытые фланги, пехота под прикрытием темноты садилась на машины и, оставив арьергарды и засады, откатывалась на 10–12 км. Утром противник натыкался на прикрывающие части, а к полудню встречал организованную оборону уже на новом рубеже. Так день за днем изматывались силы врага, тормозилось его движение, выигрывалось дорогое время.

В результате германская 18-я танковая дивизия шла к Днепру девять дней, потеряв половину своих танков и почти всю мотопехоту. 1-я мотострелковая, тоже понесшая большие потери, 10 июля отступила в районе Орши в расположение своей армии и была выведена в резерв на доукомплектование. Полковнику Крейзеру одному из первых на Западном фронте было присвоено звание Героя Советского Союза за умелое руководство действиями дивизии в боях, ну и, конечно, за личный героизм. Вот с таких воинов можно брать пример, а лозунг политуправления — «Повторяйте смело подвиг Гастелло» -лично меня не очень вдохновляет, при всем уважении к погибшему летчику. Эффективность работы подразделений полковника Крейзера мы можем оценить и по сохранившемуся приказу генерала Неринга по 18-й танковой дивизии: «Потери снаряжением, оружием и машинами необычайно велики… Это положение нетерпимо, иначе мы напобеждаемся до собственной гибели».

30 июня 3-я танковая дивизия генерала Моделя нанесла сильный удар севернее Бобруйска в районе Шаткова, форсировала Березину и захватила плацдарм. На следующий день немцы вошли в Бобруйск и продолжили наступление на рогачевском направлении. 1 июля 4-й танковой дивизии фон Лангермана удалось захватить мост через Березину у Свислочи, оттеснить от реки 8-ю воздушно-десантную бригаду и захватить плацдарм. Теперь немцы имели два направления для продвижения к Днепру: одно — на Могилев, другое — на Быхов. Войска 4-й армии не смогли задержать противника в междуречье Березины и Днепра. Ведя арьергардные бои, они откатывались за Днепр. 2 июля остатки войск генерала Коробкова были переданы в состав 21-й армии — около 7000 человек, 41 орудие, 3 бронеавтомобиля и 1 танк Т-38.

Оценивая обстановку в районе Бобруйска и севернее его, генерал Павлов пришел к выводу, что большая часть сил 2-й танковой группы нацеливается на Могилев. Поэтому он решил для непосредственной защиты подступов к городу создать Могилевский район обороны. Выполнение этой задачи возлагалось на 61-й стрелковый корпус, командир которого становился начальником обороны. Это было одно из последних распоряжений генерала армии Павлова.

30 июня в Москве был образован Государственный Комитет Обороны, который своим постановлением отстранил с 1 июля от командования войсками Западного фронта генерала Павлова, а также значительную часть руководящего состава фронтового управления. В командование вступил генерал-лейтенант А.И. Еременко, а со 2 июля — народный комиссар обороны маршал С.К. Тимошенко. В его распоряжение передавались четыре армии второго эшелона — 22, 19, 20, 21-я. В ночь на 2 июля фронтовое управление Западного фронта переместилось из Могилева в район Смоленска.

Жаркие бои в начале июля велись в полосе 13-й армии. Заняв полевые укрепления восточнее Минска, ее полки до 2 июля сдерживали натиск 46-го моторизованного корпуса генерала Фиттингофа. И здесь советские войска были вынуждены отходить за Березину. Части 20-го мехкорпуса генерала Никитина в течение 2 июля вели тяжелые бои в районе Пуховичей с дивизией СС «Рейх» под командованием группенфюрера Пауля Хауссера и, потеряв почти всю материальную часть, к исходу дня отошли на восток и соединились с 21-й армией. 3 июля 10-я танковая дивизия 46-го мотокорпуса ворвалась в Березино, проломив оборону 7-й воздушно-десантной бригады и 100-й стрелковой дивизии.

4 июля 4-я танковая дивизия Лангемана вышла к Днепру в районе Быхова, 3-я танковая — в районе Рогачева, 10-я танковая генерала Шааля к 7 июля прорвалась к Шклову. В это же время группа Гота двумя корпусами достигла рубежа Лепель — Улла — Полоцк и захватила небольшой плацдарм на восточном берегу Западной Двины в районе Диены.

Для организации мощного удара через Смоленск на Москву 3 июля фельдмаршалу Клюге были подчинены 2-я и 3-я танковые группы, которые вместе составили 4-ю танковую армию. Пехоту бывшей 4-й армии возглавило управление 2-й армии, прибывшее из резерва.

Советские войска располагались следующим образом.

22-я армия (генерал-лейтенант Ф.А. Ершаков), сформированная на базе Уральского военного округа, выдвинулась в район Полоцка. В ее состав входили 51-й и 62-й стрелковые корпуса — 6 дивизий — со штатным количеством танков, а также ряд артиллерийских и других частей. Армия должна была оборонять Себежский и Полоцкий укрепленные районы и участок по реке Западная Двина до Бешенковичей.

На рубеже Бешенковичи — Шклов готовила оборону 20-я армия (генерал-лейтенант Ф.Н. Ремезов), прибывшая из Орловского округа. В армию входили войска 61-го и 69-го стрелковых корпусов, 18-я стрелковая дивизия, а также 7-й механизированный корпус, артиллерийские и инженерные части. Кроме того, ей передавался 5-й мехкорпус.

В районе Витебска выгружалась и разворачивалась 19-я армия (генерал-лейтенант И.С. Конев), включавшая в себя 25-й и 34-й стрелковый корпуса, 38-ю стрелковую дивизию, 26-й мехкорпус. Армия Конева формировалась в Северо-Кавказском военном округе и по плану «Гроза» предназначалась для действий на Юго-Западном направлении, поэтому ее 25-й корпус — горнострелковый. Но планы изменились, вместо Карпат пришлось спешно отправляться в Белоруссию.

На рубеже Могилев — Быхов — Лоев стояла 21-я армия (генерал-лейтенант В.Ф. Герасименко), включавшая 63-й, 66-й стрелковые и 25-й механизированный корпуса. В ее состав вливались выходившие из окружения части 4-й и 13-й армий.

В состав Западного фронта вошли, таким образом, 48 свежих дивизий из внутренних округов. Группа армий «Центр» для наступления смогла выделить чуть больше половины своих сил. 25 дивизий, в том числе танковые и моторизованные, были скованы окруженными советскими группировками западнее Минска.

Генерал Ершаков организовал оборону укрепрайонов следующим образом: Себежский УР защищали три дивизии 51-го стрелкового корпуса, а Полоцкий — войска 62-го. Части постоянных гарнизонов укрепрайонов были подчинены командирам корпусов и дивизий, в полосах которых они занимали оборону. Дивизии строили боевой порядок в один эшелон, с выделением резерва 1–2 батальона. Кроме того, в каждой дивизии был создан подвижный резерв на автомашинах в составе одного стрелкового батальона с противотанковыми средствами. Опираясь на сооружения УРов, войска 22-й армии сдерживали натиск 3-й танковой группы, нанеся серьезный урон 57-му моторизованному и 23-му армейским корпусам. Генерал Гот доносил фон Боку: «Время, которое было предоставлено русским при нашем наступлении на Минск и при нашей остановке у Минска, было использовано ими для разрушения мостов и переправ, которое они произвели впервые в больших масштабах… Начатое с опозданием наступление на Полоцк многократно натыкалось на вражеские контратаки и неоднократно приостанавливалось перед новой линией дотов».

Об этом же докладывал генерал Гудериан: «…противник на всем фронте наступления оказывает ожесточенное сопротивление… Почти все мосты между р. Березина и р. Днепр… разрушены». Фон Бок, в свою очередь, сообщал в Ставку Гитлера, что «сопротивление перед нашими наступающими танковыми группами значительно усилилось… Противник оказывает ожесточенное организованное сопротивление…»

7 июля войска 3-й танковой группы совместно с частью сил 16-й армии группы «Север» возобновили наступление в полосе советской 22-й армии. Немцы намеревались, осуществив прорыв на правом фланге, выйти в тылы всего Западного фронта. Для достижения этой цели 2-й армейский корпус наступал через Себеж на Идрицу, 39-й моторизованный — через Дисну на Невель, а 57-й генерала Кюнтцена — из районов Улла и Бешенковичи — на Витебск и севернее его. Сосредоточив ударные группировки, немцы местами прорвали оборону войск генерала Ершакова и вклинились в глубину.

По воспоминаниям маршала А.И. Еременко: «Отражение атак противника началось неорганизованно. Противник перешел в наступление с утра 7 июля, а штаб армии не знал об этом до вечера (?), хотя имел связь со штабом корпуса и со штабами дивизий. 7 июля в 24.00 мы получили странную телеграмму от командира 62-го стрелкового корпуса генерал-майора И.П. Карманова: «В 23.00 противник атаковал 166-й полк 126 сд двумястами самолетов, нанес ему крупные поражения, и полк в беспорядке отходит».

8 июля немцам удалось преодолеть на некоторых участках Себежский укрепрайон. Советский гарнизон оставил УР, так как командир и комиссар посчитали, что «не смогут его удержать». Но затем германское наступление завязло в обороне 170-й стрелковой дивизии. Успех на севере Готу развить не удалось, зато 9 июля 39-му мотокорпусу Шмидта удалось форсировать Западную Двину и захватить плацдарм у Бешенковичей.

Чтобы ликвидировать угрозу прорыва 39-го моторизованного корпуса на витебско-оршанском направлении, советское командование решило нанести контрудар во фланг соединениям генерала Шмидта и разгромить его. Поэтому, одновременно с задачей на организацию обороны, командующий 20-й армией генерал Курочкин получил от маршала Тимошенко приказ на уничтожение вражеской группировки, наступавшей из Лепеля на Витебск. Решение этой задачи возлагалось на 5-й и 7-й механизированные корпуса, которые должны были нанести удар из района юго-восточнее Витебска. Глубина ударов была определена для 5-го корпуса до 140 км — из района Высокое на Сенно, Лепель и для 7-го корпуса до 130 км — из района Рудня на Бешенковичи, Лепель. Начало наступления намечалось на утро 6 июля.

Боевой порядок 7-го механизированного корпуса, которым командовал генерал-майор В.И. Виноградов, строился в один эшелон, состоявший из 14-й и 18-й танковых дивизий — свыше 700 танков (поскольку 1-я мотострелковая дивизия уже брошена в бой). Корпус — столичный, прибыл из Московского военного округа, полностью укомплектован, в том числе средними и тяжелыми танками, и, наверное, был не на худшем счету у командования РККА, если в нем служил сын Сталина — Яков Джугашвили.

5-й механизированный корпус под командованием генерал-майора И.П. Алексеенко имел двухэшелонное построение. В первом эшелоне находились две танковые дивизии, во втором — 109-я механизированная. Этот корпус также был полностью укомплектован и имел 1070 танков.

«Однако, — печалится маршал Еременко, — современных танков (KB, Т-34) было очень мало. Подавляющее большинство составляли машины устаревших типов (БТ-7 и Т-26). У противника насчитывалось до 1000 танков лучших конструкций под командованием имевших большой боевой опыт немецких танковых командиров». Ему вторит генерал-лейтенант И.С. Лыков: «…лишь позднее выяснилось, что гитлеровское командование бросило на смоленском направлении через Лепель и Сенно бронированную армаду, которая по силе превосходила два наших танковых корпуса». Что там насчитывалось у противника, мы скоро увидим.

Наступление началось около 10 часов 6 июля. В первый день оно развивалось успешно, оба советских мехкорпуса продвинулись на 50–60 км и вышли в район севернее и южнее Сенно. Затем 7-й мехкорпус был остановлен на северо-восточных подступах к городу 7-й танковой дивизией генерала фон Функа. Германская «бронированная армада» имела около 200 танков, почти половину из которых составляли чешские машины. В двухдневных боях части генерала Виноградова были разбиты. Генерал Гот записал: «Противник силами примерно трех дивизий, две из которых (танковые) прибыли из Москвы, нанес сильный контрудар, который 7-я танковая успешно отразила, нанеся противнику большие потери».

Более подробно действия советских войск в этой операции рассмотрим на примере 14-й танковой дивизии под командованием полковника И.Д. Васильева. К 29 июля дивизия разгрузилась на станции Рудня и сосредоточилась в 60 км северо-западнее Смоленска. На четвертый день командир корпуса объявил боевой приказ: 14-й танковой в ночь на 5 августа сосредоточиться в районе станции Крынки, а 6-го начать наступление в направлении Бешенковичи — Лепель. К исходу 7 июля дивизия должна была овладеть Лепелем. Обойдя с юга Витебск, танкисты своим ходом преодолели 120 км и в указанный срок без потерь вышли на рубеж атаки. О том, что авиационного прикрытия не будет, их предупредили сразу. Кроме этого, наступать предстояло по неразведанной лесистой местности, при минимальном картографическом обеспечении. Штаб дивизии не имел никакой информации о задачах и местоположении своих войск, в частности 18-й танковой дивизии корпуса, и понятия не имел о противнике. «К сожалению, действовать пришлось фактически на авось. Мы не знали, что перед нами: батальон, полк или корпус. Доразведывать было некогда», — вспоминал бывший начальник отдела политпропаганды дивизии В.Г. Гуляев.

6 августа части Васильева начали наступление и, не встречая сопротивления, к полудню вышли в район населенных пунктов Тепляки и Панариво, разбив здесь разведывательный отряд противника. После этого из штаба корпуса один за другим, отменяя друг друга, последовали три приказа о дальнейшем направлении удара. При этом «приказы поворачивали дивизию, как роту на строевых занятиях. Мы метались по широкому фронту, били не кулаком, а растопыренными пальцами». Наконец, последовало подтверждение продолжить наступление на Бешенковичи с рубежа реки Черногостица. О лучшем подарке от советского командования генерал фон Функ не мог и мечтать. Речка Черногостица узкая и мелководная, но дно илистое, берега заболоченные, а западный берег, в соответствии с законом Кориолиса, обрывистый. Весь вечер и ночь наши танкисты готовили импровизированные переправы из бревен, а немцы им совершенно не мешали. Они в это время на западном берегу вкапывали в землю свои танки и расставляли противотанковые батареи напротив возводимых русскими гатей. Поскольку приготовления обеих сторон велись практически на глазах друг у друга, то полковник Васильев и весь его штаб понимали, что атаковать придется в самых неблагоприятных условиях. Однако командир корпуса генерал Виноградов подтвердил свой приказ.

Утром 7 августа 14-я танковая дивизия двумя колоннами начала фронтальное наступление через реку на хорошо оборудованную противотанковую оборону немцев. Советские танки преодолевали водный рубеж, поднимались на крутой противоположный берег и падали вниз, сбиваемые перекрестным артиллерийским огнем противника. Над переправами непрерывно висели немецкие пикировщики. Около сотни советских танков продолжали бесперспективную атаку: «…переправившиеся две машины ведут огонь по фашистам почти в упор. Вот зацепилась гусеницами за берег третья. Но прямое попадание то ли вражеского снаряда, то ли бомбы опрокинуло ее с крутого берега в речку. Это вызвало некоторое замешательство среди тех, кто шел сзади. На переправе образовалась пробка. А авиация противника прямо неистовствовала… Машины опять полезли на кручу. И снова начали опрокидываться. Я навел перископ на левую переправу. Там такая же картина».

В одной этой, естественно, провалившейся атаке дивизия потеряла половину своих танков, часть из них завязла в илистой речке. Погибли командир 27-го танкового полка и три командира батальонов, в иных ротах осталось не более пяти боевых машин. Теперь и генералу Виноградову стала ясна бессмысленность происходящего, и он приказал нанести удар в другом направлении — на Сенно.

Проплутав по лесным чащобам почти двое суток, потеряв на марше еще часть машин (так, 27-й танковый полк, застряв в межозерном дефиле на рубеже Гнездиловичи — Липно, оставил здесь два KB и восемь БТ-7), дивизия Васильева утром 9 июля пробилась в район Сенно и отбросила за речку передовые части германской 17-й танковой дивизии. Однако к этому времени немцы уже ворвались в Витебск, 18-я танковая дивизия генерала Ф.Т Ремизова была разбита, а части Васильева оказались в полном одиночестве под угрозой окружения. В результате, не достигнув ни одной из поставленных целей и понеся большие потери, 14-я танковая дивизия, преследуемая танками и авиацией противника, вышла из лесов в районе Лиозно и заняла позиции на магистрали Витебск — Смоленск. Используя дорого приобретенный опыт, советские танкисты закопали свои машины в землю, организовав жесткую оборону. Это позволило им успешно отразить натиск 12-й танковой дивизии генерала Харпе. Особенно эффективным оказался огонь вкопанных в землю КВ-2. Их 152-мм снаряды делали огромные проломы во вражеских машинах. Но уже 11 июля дивизия Васильева была брошена в контрудар на Витебск.

Аналогично бестолково были организованы действия 5-го механизированного корпуса. 7 июля 17-я танковая дивизия под командованием фон Вебера, который сменил получившего ранение генерала Арнима, нанесла удар по левому флангу 5-го мехкорпуса. Во встречном бою она разбила 17-ю танковую дивизию полковника И.П. Корчагина. Немецкая дивизия двухбатальонного состава имела чуть больше 100 танков, однако ей удалось к 10 июля, после ожесточенных боев, окружить и разгромить (!) войска генерала Алексеенко. Остатки советского корпуса с небольшим количеством боевой техники отошли в район Орши, где получили рубеж обороны и приказ воевать «по-пехотному».

Маршал Еременко, описывая советский контрудар на Сенно — Лепель, был краток: «Вначале их действия развивались успешно… Противник выдвинул сюда 17-ю и 18-ю танковые дивизии (на самом деле 18-я дивизия генерала Неринга только что выбила части полковника Крейзера из Толочина). В течение двух дней наши корпуса отражали атаки этих соединений, чем задержали продвижение всей 3-й танковой группы противника к Днепру». Какая прелесть: два свеженьких, всем необходимым укомплектованных механизированных корпуса (5 дивизий) целых два дня стойко отражают атаки двух немецких дивизий (5 танковых батальонов). И вот советский военный историк делает авторитетное заключение: «Во встречных боях две танковые дивизии противника, понеся значительные потери, были скованы в ответственный период выхода к Днепру».

А 5-й и 7-й корпуса перестали существовать. «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования… Командиры бригад — дивизий — корпусов не в состоянии решать оперативные задачи. В особой степени это касается взаимодействия различных видов вооруженных сил», — показал на допросе попавший в плен командир батареи 14-го гаубичного артполка 14-й танковой дивизии Яков Джугашвили.

Таким образом, контрнаступление полностью провалилось, обстановка для советских войск еще более ухудшилась. 9 июля 20-я танковая дивизия группы Гота ворвалась в Витебск. Гибель двух механизированных корпусов облегчила немцам в последующие дни прорыв обороны в районе Смоленска.

В период с 5 по 9 июля контрудары наносили и войска 21-й армии на бобруйском направлении во фланг 24-му моторизованному корпусу фон Гейера, но и они не достигли поставленных целей.

8 июля генерал-фельдмаршал Бок подвел итоги приграничных боев. В приказе по группе армий «Центр» он объявил своим войскам:

«Сражение в районе Белосток — Минск завершено. Войска группы армий сражались с четырьмя русскими армиями, в состав которых входило около 32 стрелковых, 8 танковых дивизий, 6 моторизованных бригад и 3 кавалерийские дивизии. Из них разгромлено: 22 стрелковые дивизии, 7 танковых дивизий, 6 моторизованных бригад, 3 кавалерийские дивизии.

Боевая мощь остальных соединений, которым удалось избежать окружения, также значительно ослаблена. Потери противника в живой силе очень велики. Подсчет пленных и трофеев к сегодняшнему дню выявил: 287 704 пленных, в том числе несколько командиров корпусов и дивизий, 2585 захваченных или уничтоженных танков, 1449 орудий, 246 самолетов, множество ручного оружия, боеприпасов, транспортных средств, склады продовольствия и горючего. Наши потери не выше, чем те, которые готовы понести мужественные войска.

Этим крупным успехом в битве с сильным, отчаянно сражающимся противником, мы обязаны вашей вере и вашему мужеству. Всем войскам и штабам, а также всем транспортным частям и рабочим формированиям группы, армий я выражаю признательность за неустанное выполнение своего долга и выдающиеся достижения».

По официальным данным Российского Генштаба, к 9 июля войска Западного фронта потеряли более 417 тысяч человек, в том числе 341 тысячу безвозвратно, 9427 орудий и минометов, 1777 боевых самолетов и 4799 танков.

В Москве тоже подвели итоги:

Постановление ГКО — 169 сс (№ 00381) от 16 июля 1941 года:

«Государственный Комитет Обороны устанавливает, что части Красной Армии в боях с германскими захватчиками в большинстве случаев высоко держат великое знамя Советской власти и ведут себя удовлетворительно, а иногда прямо геройски, отстаивая родную землю от фашистских грабителей. Однако наряду с этим Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость, бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником. Воздавая честь и славу отважным бойцам и командирам, Государственный Комитет Обороны считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты строжайшие меры против трусов, паникеров, дезертиров.

Паникер, трус, дезертир хуже врага, ибо он не только подрывает наше дело, но и порочит честь Красной Армии. Поэтому расправа с паникерами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом, если мы хотим сохранить незапятнанным великое звание воина Красной Армии. Исходя из этого, Государственный Комитет Обороны, по представлению главнокомандующих и командующих фронтами и армиями, арестовал и предал суду военного трибунала за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций:

1) бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова;

2) бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских;

3) бывшего начальника связи Западного фронта генерал-майора Григорьева;

4) бывшего командующего 4-й армией Западного фронта генерал-майора Коробкова;

5) бывшего командира 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майора Кособуцкого…

Воздавая должное славным и отважным бойцам и командирам, покрывшим себя славой в боях с фашистскими захватчиками, Государственный Комитет Обороны предупреждает вместе с тем, что он будет и впредь железной рукой пресекать всякое проявление трусости и неорганизованности в рядах Красной Армии, памятуя, что железная дисциплина в Красной Армии является важнейшим условием победы над врагом».

На самом деле никаких представлений из фронтов и тем более из армий не было. Арест и расправа над командованием Западного фронта были для командующих такой же неожиданностью, как и для всей армии. Сталин ощутил, как зашатался его авторитет в результате катастрофических военных поражений. Народ не мог не задуматься о причинах военных неудач, постигших армию и страну. Нужны были виновники, и вождь первым назвал фамилию Павлова, поручив Мехлису далее самому на месте разобраться, кто еще виновен в «допущенных серьезных ошибках». Верный политический нукер разобрался: 4 июля генерал Павлов был арестован и уже на втором допросе пять дней спустя признался, что чуть ли не с детства ненавидел Советскую власть, был участником военного заговора и сознательно организовал поражение Красной Армии, «открыв фронт немцам».

8 июля арестовали генерала Коробкова, на свою беду оказавшегося под рукой. Для полноты картины Мехлису представлялось необходимым отдать под суд одного из четырех командующих армиями Западного фронта. В этот момент генералы Кузнецов и Голубев находились в окружении и о их судьбе ничего не было известно, а командир 13-й армии генерал Филатов, отвечавший за оборону Минска, 7 июля получил смертельное ранение. Таким образом, командарм-4 остался единственной кандидатурой в «козлы отпущения». Его коллегам в этом смысле повезло — выйдя из окружения примерно месяц спустя, они получили под свое начало новые армии. Так, генерал Кузнецов от своей 3-й армии вывел 489 человек — он герой и молодец, а сражающийся, и наносящий урон противнику Коробков — «трус и дезертир», самовольно оставляющий позиции.

Заседание Военной коллегии СССР, состоявшееся 22 июля 1941 года, признало Павлова, Климовских, Григорьева и Коробкова виновными в том, что они «в начале военных действий фашистской Германии против Советского Союза проявили трусость, бездействие, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и боеприпасов противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями фронта, чем дезорганизовали оборону страны и создали противнику возможность прорвать фронт советских войск на одном из главных направлений». Обвинения в военном заговоре по указанию Сталина были сняты. Заседание коллегии длилось три часа, затем, посовещавшись пять минут, суд постановил: обвиняемых лишить воинских званий, наград и «подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества». Позднее, в сентябре, был приговорен к расстрелу бывший начальник артиллерии Западного фронта генерал-лейтенант Н.А. Клич.

Смысл проведенной акции четко разъяснил на одном из заседаний Военного совета фронта комиссар 1-го ранга Мехлис: «…мы должны думать над тем, как объяснить партии, народу, да и всему миру, почему Красная Армия отступает». Вот и объяснили. Совершенно секретное постановление ГКО было приказано зачитать «во всех ротах, батареях, эскадронах и авиаэскадрильях».

После разгрома войск Западного фронта фельдмаршал Клюге склонен был приостановить дальнейшие наступательные операции и дождаться окончательной ликвидации окруженных советских группировок. Но командиры танковых групп требовали идти вперед. Форсирование Западной Двины на участке между Бешенковичами и Улой тремя дивизиями 39-го моторизованного корпуса, а также взятие Витебска, по мнению генерала Гота, имели решающее значение для всей операции. Советская оборона вдоль Двины и Днепра была прорвана на широком фронте, что предоставляло возможности для проведения широкого оперативного манёвра.

Такого же мнения придерживался и Гудериан, хотя, уже ощутив усиливавшееся сопротивление противника, он испытывал колебания. За немедленное наступление говорила слабость в данный момент обороны русских; она только создавалась, хотя и имела уже сильные предмостные укрепления под Рогачевом, Могилевом и Оршей, которые с ходу взять не удалось.

Однако Гудериан опасался продвигаться далее без поддержки пехоты. Полевые армии были еще скованы боями в районе Минска, и для их подтягивания требовалось время. За это время русские могли значительно усилить свою оборону. «…я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражение до подхода полевых армий». Подумав, Гудериан высказался за немедленное продолжение наступательных действий.

9 июля командующий 4-й танковой армией фельдмаршал Клюге дал согласие на наступление с форсированием Днепра.


ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

Здесь все начиналось аналогично. В 3.20 германские орудия и минометы открыли огонь по заставам, штабам, узлам связи и районам расположения частей Киевского ОВО в приграничной зоне. Авиация нанесла удары по военным аэродромам, затем подвергла бомбардировке Ровно, Львов, Житомир, Киев и другие населенные пункты. Округ сразу понес чувствительные потери в авиации — примерно 250 самолетов. Но и после этого наше превосходство над 4-м воздушным флотом оставалось пятикратным.

В 4.14 немцы перешли в наступление, которое для русских оказалось совершенно неожиданным. В первом эшелоне германских ударных соединений наступала пехота. Советские части начали с ходу вступать в бой. Общевойсковые соединения выдвигались вперед с целью занять оборону в предполье и в промежутках между долговременными огневыми точками. Стрелковые дивизии первых эшелонов занимали оборону в полосах шириной от 20 до 50 км. Доты приводились в боевую готовность артиллерийско-пулеметными батальонами постоянных гарнизонов укрепрайонов. Основной удар приняли на себя 5-я и 6-я советские армии.

На правом фланге 5-й армии бойцы 45-й и 62-й стрелковых дивизий 15-го корпуса генерала И.И. Федюнинского штыковым ударом опрокинули прорвавшихся немцев и вышли к реке Буг. Но противнику вновь удалось форсировать реку и к концу дня захватить небольшой плацдарм на стыке дивизий. Советский корпус оборонялся на фронте около 100 км от Влодавы до Владимир-Волынского, опираясь на УР № 9. Его действия, кроме того, поддерживали два бронепоезда, курсировавшие по железной дороге Ковель — Любомль. В этой полосе наступали три германские пехотные дивизии, и в первый день успеха они не достигли.

Главный удар силами 6-й армии и 1-й танковой группы немцы нанесли по левому флангу армии Потапова и частично по правому флангу армии Музыченко — в стык Владимир-Волынского и Струмиловского укрепленных районов. Здесь на 80-километровом участке они ввели в бой 11 дивизий, в том числе 3 танковые. Им противостояли лишь 2 стрелковые дивизии 27-го корпуса — 87-я и 124-я. Местность между укрепленными районами была не оборудована в инженерном отношении и даже не занималась войсками, что вполне понятно в свете наступательной военной доктрины. Обе советские дивизии стояли в лагерях позади УРов. Поэтому в первые часы немцы легко проникли на нашу территорию. Войскам их 44-го армейского корпуса удалось захватить мосты через Западный Буг в районе Крыстынополя и сам город, «не встретив при этом никакого сопротивления». Вскоре пал Сокаль.

К полудню германское командование начало вводить в прорыв подвижные соединения: 14-я танковая дивизия двинулась на Луцк, на Радехов — 11-я танковая. Войска 5-й советской армии, поспешно выдвигавшиеся в укрепрайоны, продолжали оказывать врагу непрерывно увеличивающееся сопротивление. Однако на направлении главного удара немецким танкам удалось за первый день сражения вклиниться на глубину до 20 км. Пехотные части продвинулись значительно меньше, так как были вынуждены вести напряженные бои с гарнизонами дотов.

Чтобы восстановить положение, генерал Потапов приказал 22-му механизированному корпусу генерал-майора С.М. Кондрусева и 1-й противотанковой бригаде полковника К.С. Москаленко разбить перешедшего границу противника. Мехкорпус имел в своем составе 712 танков, то есть больше, чем вся танковая группа Клейста. Противотанковая артбригада была полностью укомплектована и тоже представляла собой внушительную силу. Однако 19-й танковой дивизии генерал-майора К.А. Семенченко и 215-й механизированной полковника П.А. Барабанова, выдвигавшимся из Ровно в район Ковеля, предстояло сначала преодолеть 140 км, и прибыть они могли лишь к исходу следующего дня. Самая сильная из них 41-я танковая дивизия (имевшая в своем составе 415 танков, в том числе 31 танк KB) под командованием полковника П.П. Павлова находилась как раз в нужном месте, в приграничной полосе в районе Владимир-Волынского, но и она тоже, в соответствии с планом развертывания, двинулась к Ковелю. В пути дивизия попала в болотистую местность, часть танков застряла там, и поставленная задача не была выполнена. Так как связи с частями Павлова не было ни у командарма, ни у командира корпуса, то в течение суток 41-я танковая дивизия числилась «пропавшей». В первый день войны был смертельно ранен генерал Кондрусев, вместо него в командование корпусом вступил начальник штаба генерал-майор B.C. Тамручи.

На пути 14-й танковой дивизии встала 1-я противотанковая бригада К.С. Москаленко, уничтожившая за пять дней, согласно донесениям, 150 вражеских танков. Вообще-то, в дивизии их всего было 147, но в любом случае «блицкриг» у немцев не получился.

Весь день тяжелые оборонительные бои шли и в полосе 6-й советской армии. На 170-км фронте от Крыстынополя до Радымно вторглись 7 пехотных дивизий противника, наносившие главный удар в слабо укрепленный стык Рава-Русского и Перемышльского укрепленных районов. Командование 17-й германской армии рассчитывало в первый же день овладеть Рава-Русской, а затем через двое суток вступить во Львов.

У генерала Музыченко имелось 10 дивизий. Упорное сопротивление советских пограничников позволило войскам своевременно занять подготовленные рубежи обороны. Перед позициями Струмиловского и Рава-Русского укрепрайонов враг был остановлен. В течение дня части 3-й кавалерийской, 41-й и 97-й стрелковых дивизий отбили несколько атак. 3-я кавалерийская под командованием генерал-майора М.Ф. Малеева совершила стремительный бросок от Жолква и заняла оборону в Струмиловском укрепрайоне на фронте 40 км. Кстати, кроме четырех кавалерийских, дивизия имела положенный ей по штату танковый полк. Части 41-й стрелковой дивизии генерал-майора Г.Н. Микушева вели бой совместно с гарнизоном Рава-Русского УРа и 91-м пограничным отрядом. Во второй половине дня командир 6-го стрелкового корпуса генерал-майор И.И. Алексеев усилил дивизию корпусным артиллерийским полком — 152-мм пушки на тракторной тяге. Теперь бой дивизии поддерживали три артполка и противотанковый дивизион, это позволило отразить все атаки противника и нанести ему урон.

Боевые действия в Перемышльском УРе в полосе 26-й армии генерал-лейтенанта Ф.Е. Костенко также отличались упорством обеих сторон. Первыми приняли бой пограничники 92-го погранотряда. 52-й и 150-й отдельные пулеметные батальоны, составлявшие постоянный гарнизон укрепрайона, заняли оборонительные сооружения, среди которых были и пушечные доты, к 6 часам утра. В 11 часов немцы под прикрытием огня бронепоезда и установленных на платформы штурмовых орудий начали форсировать реку Сан в районе Перемышль, но были отброшены. К середине дня заняли оборону на оборудованных позициях части 99-й стрелковой дивизии генерал-майора Н.И. Дементьева. Противник во второй половине ворвался в Перемышль с северо-востока, но контратакой 99-й дивизии вновь был отброшен за Сан. В этот день германская 17-я армия не смогла добиться серьезных результатов.

В полосе левофланговой 12-й армии отмечались отдельные стычки на границе. Дивизии первого эшелона совершали марш для занятия рубежей обороны. В целом армия генерала Понеделина бездействовала, как и развернувшийся 16-й механизированный корпус.

22 июня произошло первое танковое сражение на Украине, когда 30 танков Т-34 из львовского учебного танкового полка атаковали фланг 15-го танкового полка 11-й танковой дивизии генерала Крювеля. Немцы потеряли три T-IV и два T-III, но к вечеру передовые отряды дивизии вышли в район Радехова.

Ничего страшного, как видим, в первый день войны не случилось. Но уже с этого времени штаб Юго-Западного фронта начал терять управление войсками, так как связь с ними оказалась нарушенной. Штабы армий и фронта направляли на машинах, мотоциклах и самолетах ответственных офицеров для передачи указаний и изучения обстановки на местах.

Вечером 22 июня нарком обороны поставил Юго-Западному фронту задачу: силами 5-й, 6-й армий и не менее пяти механизированных корпусов нанести концентрические удары в направлении на Люблин, окружить и уничтожить группировку врага, наступавшую на участке Владимир-Волынский — Крыстынополь, к исходу 24 июня овладеть районом Люблина. Прочно обеспечить себя с краковского направления.

Во исполнение приказа Тимошенко, командующий фронтом наметил создать две ударные группировки: северную — 22, 9 и 19-й механизированные и 19-й стрелковый корпуса — в районе Луцка; южную — 4, 8, 15-й механизированный и 37-й стрелковый корпуса — в районе Броды. Таким образом, намечалось нанести удар в общем направлении на Сокаль одновременно силами 24 дивизий, из которых 18 были танковыми и механизированными. В шести мехкорпусах имелось около 4000 танков! — больше чем во всех «панцерваффен». Командующие 5-й и 6-й армиями получили задачу не допустить дальнейшего продвижения противника и обеспечить развертывание ударных группировок. 36-й стрелковый корпус окружного подчинения планировалось вывести из Новоград-Волынского укреп-района на рубеж Дубно — Кременец и прикрыть житомирское направление.

Выполнение всех этих задач осложнялось рядом обстоятельств. Механизированные корпуса находились от района боевых действий на удалении до 200 км, и требовалось время на их сосредоточение. Поэтому советское наступление могло быть начато не ранее утра 25 июня. К тому же наша авиаразведка доложила о вражеской армаде в 2000 танков, двигавшейся от Бреста на Ковель через леса и болота Полесья. Поэтому вслед за 41-й танковой ушла на «угрожаемое направление» 215-я механизированная дивизия 22-го мехкорпуса.

Между тем немцы не собирались отдавать инициативу, и обстановка менялась ежечасно.

23 июня германские войска возобновили наступление. На правом фланге 5-й армии войска 45-й стрелковой дивизии генерал-майора Г.И. Шерстюка в течение трех дней удерживали госграницу. Только к 25 июня противнику удалось оттеснить его части на 15 км и подойти к западным окраинам Любомля. Генерал Потапов приказал удерживать город любой ценой, и 45-я стрелковая оборонялась здесь еще четыре дня. 62-я дивизия полковника М.П. Тимошенко отбросила противника за Буг и до 25 июня отбивала его попытки форсировать реку. 87-я дивизия два дня удерживала границу, но 24 июня немцам удалось захватить Владимир-Волынский и окружить советские части юго-восточнее города. 124-я стрелковая дивизия тоже была окружена и разбита к 24 июня.

На рава-русском направлении в полосе обороны 41-й стрелковой дивизии немцы сосредоточили основные усилия вдоль шоссе Томашув — Рава-Русская, стремясь во что бы то ни стало овладеть городом и создать условия для успешного продвижения на Львов. В бой была введена моторизованная дивизия СС «Викинг». Ей удалось преодолеть противотанковый ров, отрытый на этом направлении перед передним краем советской обороны, и начать продвижение вдоль шоссе. Это наступление было вновь отбито умелыми действиями генерала Микушева, использовавшего всю свою огневую мощь для нанесения флангового удара.

В середине дня 23 июня противник нащупал слабое место, которым являлся стык между Рава-Русским и Перемышльским укрепрайонами. Войска 49-го германского корпуса потеснили левофланговые соединения 41-й стрелковой дивизии и правофланговый полк 97-й дивизии. Введенная в бой на этом участке 159-я стрелковая дивизия еще не закончила формирование, была слабо обучена и сколочена. Остановить немцев она оказалась не в состоянии.

В результате прорыва вражеских войск в стыке УРов, оборонявшиеся в них части оказались под угрозой ударов во фланг и с тыла. С целью ликвидации угрозы прорыва командующий 6-й армией решил с утра 24 июня нанести контрудар в районе Немиров силами 4-го мехкорпуса.

4-й механизированный корпус был одним из самых мощных в Красной Армии. Командовал им растущий военачальник «тот самый» генерал А.А. Власов. Так как упоминать эту фамилию в советское время можно было только с ярлыком «предатель», то ветеранам-танкистам приходилось писать в мемуарах о «высоком генерале в очках». В состав его корпуса входили 8-я и 32-я танковые и 81-я мехдивизия — всего 979 танков. Более половины боевых машин были самых новейших типов: 313 «тридцатьчетверок» и 143 типа КВ. В дивизиях были собраны самые опытные танкисты, но толку от этого оказалось мало, соединение раздергали по частям. В первый же день войны ударные силы соединения были распылены по фронту свыше 100 км и вели бои самостоятельно. Что касается контрудара на Немиров, то он был неорганизованным и не улучшил положения 159-й дивизии. Немцы продолжали вклиниваться в стык, и к вечеру 24 июня разрыв между 159-й и 97-й дивизиями достиг 40 км. В самих укрепрайонах войска 6-й и 26-й армий продолжали вести успешную борьбу. Так, 99-я дивизия стойко сражалась в районе Перемышля до 26 июня и заработала орден Красного Знамени, правда, для повышения «стойкости» пришлось расстрелять 70 своих же бойцов.

Однако, ввиду угрозы обхода укрепрайонов, Военный совет Юго-Западного фронта отдал войскам приказ на отход. Войскам указывалось, что отход должен быть начат 26 июня с наступлением темноты. В ночь на 27 июня советские соединения, уничтожив в дотах вооружение и оборудование, отошли на новые рубежи с целью прикрытия львовского направления. В этот день немцам наконец удалось овладеть Рава-Русской.

Упорные бои проходили в районе Львова. Организация обороны города была возложена на части 4-го мехкорпуса, который был усилен 441-м и 445-м артиллерийскими полками. К исходу 29 июня немцы прорвались к Львову, и советские войска оставили город.

Но главные события происходили не на львовском или перемышльском направлениях, а в районах Луцка, Ровно, Дубно, Броды. Здесь к исходу 24 июня в стыке между 5-й и 6-й армиями образовался 50-км разрыв. Танковая группа Клейста стремилась прорваться в направлении Житомир — Киев и отрезать войска центра и левого крыла Юго-Западного фронта. Быстрое продвижение танковых колонн врага заставило генерала Кирпоноса на совещании командования фронта, состоявшемся в ночь на 23 июня, принять решение о нанесении контрудара, не ожидая подхода главных сил.

4-й и 15-й механизированные корпуса получили задачу: с утра 24 июня, наступая из района Броды на Радехов, Сокаль, разгромить прорвавшегося врага и оказать помощь 124-й стрелковой дивизии, дравшейся в окружении. 22-й мехкорпус совместно со 135-й стрелковой дивизией и 1-й противотанковой бригадой должен был нанести удар из района Луцка на Владимир-Волынский и соединиться с окруженной немцами 87-й дивизией.

К сожалению: «600–700 современным танкам четырех танковых дивизий генерала Клейста мы могли противопоставить лишь 133 танка Т-34 и КВ. Весь остальной парк 22-го и 15-го мехкорпусов состоял, как я уже говорил, из старых, изношенных, легких учебно-боевых машин типа Т-26 и БТ», — сетует маршал Баграмян, забывая упомянуть, что этих «старых и изношенных» в двух вышеназванных корпусах было более 1300 единиц. С подходом 9-го и 19-го механизированных и трех стрелковых корпусов предполагалось развить успех и завершить разгром противника.

Начальник штаба фронта генерал-лейтенант М.А. Пуркаев, учитывая сложившуюся неблагоприятную обстановку, считал целесообразным перейти к обороне на заранее подготовленном рубеже и обескровить противника в оборонительном сражении. Однако командующий исходил из того, что пассивным способом нельзя выиграть пограничное сражение. Он считал, что разгром неприятеля могут обеспечить хорошо подготовленные контрудары и наступление. Да никто в Ставке и не позволил бы Кирпоносу «впадать в панику» и переходить к обороне. И в самом штабе фронта наличествовали «глаза и уши партии», член Военного совета Н.Н. Вашугин, который тут же вправил мозги политически незрелому Пуркаеву:

«Все, что вы говорите, Максим Алексеевич, — он подошел к карте, — с военной точки зрения, может быть, и правильно, но политически, по-моему, совершенно неверно! Вы мыслите как сугубый военспец: расстановка сил, их соотношение и так далее. А моральный фактор вы учитываете? Нет, не учитываете! А вы подумали, какой моральный ущерб нанесет тот факт, что мы, воспитывавшие Красную Армию в высоком наступательном духе, с первых дней войны перейдем к пассивной обороне, без сопротивления оставив инициативу в руках агрессора! А вы еще предлагаете допустить фашистов в глубь советской земли!., если бы я вас не знал как испытанного большевика, я подумал бы, что вы запаниковали».

К тому же для контроля за исполнением директив Москвы в Тернополь прибыл начальник Генерального штаба генерал армии Жуков, который потребовал, не теряя времени, отдать приказы войскам о подготовке контрудара. Наступать следовало «немедленно», не дожидаясь подхода резервов фронта. Одновременно Георгий Константинович приказал правому флангу 5-й армии и дивизиям 22-го механизированного корпуса «надежно прикрыть Ковель от удара противника с Брестского направления». А с 4-м мех-корпусом вышла вообще смешная история. Несмотря на категорическое указание штаба фронта сосредоточить его на правом фланге 6-й армии, генерал Музыченко перебросил корпус на свой левый фланг для отражения атак немецкой пехоты в районе Яворова. В результате «немедленно» перейти в наступление из всей южной группировки (три механизированных корпуса, имевших в своем составе более 2500 танков) мог только 15-й мехкорпус, а из северной (еще три корпуса и более 1400 танков) — только 19-я танковая дивизия. Вместо нанесения мощных, скоординированных по времени и месту ударов, Жуков избрал тактику атак разрозненными, не взаимодействующими между собой соединениями, предоставив, таким образом, фон Клейсту возможность бить их по частям.

Отметим, что высшее советское командование продолжало реализацию довоенных планов. Вместо того чтобы прикрывать наиболее угрожаемое, западное, направление, где действовала самая мощная группа армий «Центр», основные силы Красной Армии бросались в наступление на юго-западном направлении. Согласно довоенным взглядам, если Германия и решится на войну с Советским Союзом, то будет стремиться оттяпать Украину. Вопрос о возможности наступления вермахта на Москву не рассматривался даже теоретически, как ненаучная фантастика.

Одними из первых вступили в бой войска 15-го механизированного корпуса под командованием генерал-майора И.И. Карпезо. В этом соединении имелось 749 танков, в том числе 60 KB и 71 Т-34. Командир корпуса решил выполнять боевую задачу силами 10-й (она имела 363 танка, в их числе 66 новейших, «остальной парк состоял из устаревших машин типа БТ-7 и Т-26») и 37-й танковых дивизий (в ней из новых танков всего 32 «тридцатьчетверки» и один «ворошилов» и еще 283 единицы «старья» с гусеницами и 45-мм «пукалками»). На подготовку к наступлению части имели мало времени, к утру 23 июня они находились в движении в указанные районы.

Тем временем 48-й моторизованный корпус группы Клейста силами 11-й танковой дивизии выдвигался в направлении на Радехов. Навстречу ему шла 10-я танковая дивизия генерал-майора С.Я. Огурцова.

37-я танковая полковника Ф.Г. Аникушкина и 212-я механизированная под командованием генерал-майора С.В. Баранова начали выдвижение позже и направлялись не в район Радехова, а на другие участки. Причем из-за отсутствия автотранспорта мотострелки следовали в пешем порядке. В целом корпус Карпезо действовал в полосе шириной 70 км.

Танковые бои в районе Радехов начались около 8 часов утра 23 июня и носили исключительно упорный и ожесточенный характер. Но от 10-й танковой дивизии в первой половине дня в бою участвовал лишь передовой отряд в составе 3-го батальона 20-го танкового полка и 2-го батальона 10-го мотострелкового полка. Этот отряд еще 22 июня получил задачу ликвидировать «парашютный десант» в районе Радехов. Отбросив противника, отряд к концу дня организовал оборону вокруг города, являвшегося важным узлом шоссейных дорог. Утром следующего дня советские танкисты были атакованы войсками 48-го мотокорпуса противника. Бой продолжался до середины дня. Русские повели его грамотно, укрыли свои танки за складками местности и с места расстреливали вражеские боевые машины. Только после того, как были израсходованы все боеприпасы, советские подразделения отошли в южном направлении. Немцы взяли Радехов. Передовой отряд 10-й танковой дивизии в этом бою подбил 20 немецких танков и уничтожил 16 противотанковых орудий, потеряв 6 «тридцатьчетверок» и 20 «бэтушек».

Однако довольно успешные действия отряда не были своевременно поддержаны главными силами. Ночью 23 июня южнее Радехова два батальона немецких T-III сильно потрепали на марше колонну дивизии Огурцова, подбив 46 танков БТ-7. Потеряв несколько своих машин, противник отступил. Но в результате основные силы 20-го танкового и 10-го мотострелкового полков подошли к Радехову лишь во второй половине дня и существенно изменить ход боя оказались не в состоянии. Советские танковые части не поддерживались дивизионной артиллерией и не прикрывались зенитными пушками, так как 10-й артполк и 10-й зенитный артиллерийский дивизион все еще находились в пути следования из лагерей, а в боекомплекте танков Т-34 не оказалось бронебойных снарядов (!).

Итог: в контрударе 23 июня приняли участие два полка 10-й танковой дивизии. И все. С севера в этот день не наблюдалось никакого шевеления.

Из-за отсутствия данных о противнике 37-я танковая дивизия получила задачу уничтожить вражеские танки в районе Адамы, где, как выяснилось, никаких танковых частей противника не оказалось. Вследствие этого дивизия не только напрасно потеряла шесть часов драгоценного времени, но и понесла на марше неоправданные потери. Однако, поди ж ты, отрапортовала о 100 уничтоженных танках противника!

19-й танковый полк 10-й дивизии, застряв в болоте в районе Соколувка, Конты, на указанный рубеж вообще не вышел и в атаке не участвовал. Затем полку сменили задачу. 25 июня он получил приказ следовать в район Броды, где якобы появились немецкие танки. Таким образом, корпус Карпезо наступал в северном направлении, а 19-й полк двигался на восток. Полк, между прочим, имел в своем составе до двухсот единиц бронетехники. В первом его батальоне 31 танк KB и 5 БТ-7, второй полностью укомплектован «тридцатьчетверками», третий — легкими машинами. Бывший командир тяжелого батальона генерал-лейтенант З.С. Слюсаренко вспоминал:

«Нам предстояло пройти около 60 километров. Средняя скорость KB 20–25 километров в час. Дорога песчаная, день жаркий… В таких условиях не реже чем через час работы двигателя необходимо промывать масляные фильтры…

Приказ, разумеется, мы выполнили, но какой ценой! Более половины машин застряли в пути из-за технических неисправностей. Высланная же мною вперед разведка вернулась с сообщением, что противника в Бродах и его окрестностях не обнаружено. Не успели мы, как говорится, дух перевести, получили новый приказ — немедленно вернуться обратно, в прежний район обороны, идти в авангарде нашего полка форсированным маршем. На подготовку отводилось три часа.

Что за черт! Я ведь еще не успел подтянуть сюда отставшие в пути машины! Однако приказ есть приказ. Но на рассвете 26 июня в пяти километрах от Топорува — команда: «Стоп!» Новый приказ: идти в авангарде полка в район Радзехува, так как там уже два дня ведут тяжелые бои с танковой группой Клейста 10-й механизированный и 20-й танковые полки нашей дивизии…

К моменту подхода 19-го танкового полка наши боевые товарищи успели нанести врагу чувствительный урон, но сами, ослабев, вынуждены были отойти. Таким образом, нашему полку пришлось одному атаковать фашистов. Первым в бой вступил мой батальон в составе восемнадцати KB: форсированные марши Топорув, Броды, Топорув, Радзехув временно вывели из строя остальные тринадцать машин».

Пока полки и дивизии корпуса Карпезо маневрировали на одном, в сущности, месте в поисках противника, 11-я танковая дивизия Крювеля обходным маневром 25 июня заняла Дубно. Вслед за ней в прорыв вошла 16-я танковая дивизия генерала Хубе, к исходу дня передовыми отрядами «доехавшая» до Кременца, и 16-я моторизованная.

26 июня генерал Карпезо атаковал противника юго-восточнее Радехова, как упоминалось выше, силами одного полка, на открытой местности; атаковал в лоб, прямо на противотанковые батареи немцев — успевших добротно окопаться пехотинцев 57-й и 75-й дивизий. В итоге полк продвинулся всего на два километра, задачу не выполнил и понес большие потери. Тяжелый батальон Слюсаренко вышел из своего первого боя только с двумя уцелевшими машинами. К вечеру в 10-й танковой дивизии генерала Огурцова осталось 39 танков. В этот же день разрывом авиабомбы был тяжело ранен командующий корпусом.

Бои в районе Радехова продолжались до 29 июня, когда все-таки собрались все силы 15-го мехкорпуса. Кроме того, к ним присоединилась 8-я танковая дивизия из корпуса генерала Власова. Правда, из 325 имевшихся в наличии танков к месту сражения явилось только 65 машин! Остальные пропали без вести.

Немецкое командование, ощутив угрозу удара в южный фланг подвижной группировки, решило перейти к обороне, используя выгодные условия местности — заболоченные поймы рек Западный Буг и Островка. Для удержания этого рубежа были выделены три пехотные и 9-я танковая дивизии, усиленные большим количеством противотанковой артиллерии.

Условия для танкового наступления были самые неподходящие. Тем не менее советские танкисты смело и безрезультатно атаковали противника, организовавшего сильную противотанковую оборону, атаковали фронтально, на очень тяжелой местности. В результате много боевых машин было потеряно при переправах через реки и болота. Но русские части упорно рвались вперед, стремясь разгромить вражеские войска, а их остатки отбросить в западном направлении. Однако вследствие неодновременного выхода войск 15-го мехкорпуса в район боевых действий удары наносились отдельными частями поочередно и желаемых результатов не давали. Корпусу Карпезо не удалось выполнить поставленную задачу.

Наряду с вышеуказанными причинами, неудачные действия танковых частей обуславливались широкой полосой наступления, плохим управлением войсками из-за неисправности и недостатка средств связи и просто бездарной организацией. Если немцы считали, что война с Россией трудна и в ней недопустимы нарушения уставов, то советские военачальники действовали с невероятной беспечностью, забыв про все тактические наставления. И это главная причина поражения 15-го механизированного корпуса.

Например, 212-я механизированная дивизия действовала отдельно от танковых частей. В результате танки, как правило, не поддерживались пехотой, атаковали противника одни и захваченных рубежей не закрепляли. Из-за отставания советской артиллерии огневая подготовка и поддержка танков в атаке не проводилась. Слабым было и авиационное прикрытие. В общем, из лукавых описаний советских учебников вырисовывается следующая картина: танки Карпезо прут через болота на заранее организованную оборону противника без поддержки своей пехоты, артиллерии и авиации. Те машины, что не застряли в трясине, немцы в упор расстреливают из противотанковых и зенитных орудий, а германские киношники спокойно пишут этот процесс на камеры. И это называется хорошо подготовленный контрудар?

В результате «решительного успеха по разгрому противника в районе Радехов не было достигнуто». Это констатирует и маршал Жуков: «Несмотря на свою полную укомплектованность, корпус действовал неудачно».

24 июня в наступление западнее Луцка совместно со 135-й стрелковой дивизией перешел 22-й мехкорпус — силами 19-й танковой дивизии генерал-майора Семенченко, которая имела в своем составе всего 45 исправных танков Т-26 и 12 бронемашин (куда испарились остальные 118 танков (!) — неизвестно по сей день, но к месту боя они не дошли. 41-я танковая дивизия корпуса так и не объявилась. В дальнейшем она использовалась побатальонно для поддержки действий стрелковых частей и перестала существовать как ударная сила, бестолково потеряв за семь дней боев 293 танка).

В районе Войницы завязался ожесточенный встречный бой с частями 14-й танковой дивизии. Немцы отразили атаки советских частей, а затем, зайдя с фланга, создали угрозу окружения. К этому моменту советская дивизия потеряла почти все свои танки, а в ее артполку осталось 14 орудий. Командир дивизии получил ранение в руку, оба командира танковых полков были убиты, начальник артиллерии пропал без вести, а командир мотострелкового полка скончался от ран. Примерно в таком же состоянии были и другие подразделения, участвовавшие в нанесении контрудара. Генерал Семенченко принял решение отступить к Луцку за реку Стырь и занять там оборону совместно с 1-й противотанковой бригадой Москаленко. Впрочем, отступали так быстро, что намеченный рубеж «обороны» проскочили с ходу, сам комдив на следующий день обнаружился в 90 км от места боя.

Предпринятый 24 июня контрудар силами 15-го и 22-го механизированных корпусов провалился, ценой неоправданно больших потерь лишь незначительно замедлив германское наступление. Немцы были вынуждены развертывать значительную часть сил ударной группировки на флангах, так как вели непрерывную авиаразведку и установили, что в районах Луцк, Ровно, Радехов, Броды сосредоточиваются подвижные соединения противника. Поэтому с утра следующего дня продолжала наступление лишь 11-я танковая дивизия, которой к концу 25 июня удалось ворваться в Дубно. В период с 22 по 25 июня германским соединениям удалось продвинуться на глубину до 100 км.

Командующий Юго-Западным фронтом решил утром 26 июня ввести в сражение подошедшие резервы и разгромить-таки противника. В приказе генерала Кирпоноса от 25 июня указывалось, что главный удар по вражеской группировке наносят 8-й и 15-й механизированные корпуса. Командующему 5-й армией предписывалось объединить под своим командованием 9-й и 19-й мехкорпуса и атакой вдоль железной дороги Луцк — Броды содействовать общему наступлению и разгрому радеховской группировки противника. На это направление нацеливались и основные силы авиации. В целях повышения надежности управления и координации боевых действий армии Потапова, 9-го и 19-го мехкорпусов, решением Военного совета фронта была создана оперативная группа во главе с первым заместителем командующего генерал-лейтенантом Ф.С. Ивановым. Находясь на вспомогательном пункте управления, группа обеспечивала связь 5-й армии со штабом фронта.

Замысел операции заключался в том, чтобы силами шести механизированных корпусов атаковать фланги 1-й танковой группы Клейста с севера и юга и разгромить ее западнее Луцка, Дубно. А именно: части 4, 15 и 8-го корпусов наносили удар на южном фланге, а 9, 19 и 22-го — атаковали с севера. Хотя 4-й и 22-й можно уже вычеркнуть. Наступление всех корпусов было назначено на 9 часов утра 26 июня. В окрестностях Дубно в этот момент находились три танковые дивизии противника — 13, 11 и 16-я.

Для нанесения сосредоточенного удара по противнику такими силами необходимо было тщательно согласовать действия корпусов и организовать четкое управление ими. Это было тем более необходимо, что удаление войск от исходных районов было различным, а некоторые из них — 4, 15, 22-й мехкорпуса — уже втянулись в бои. Целесообразно было объединить управление корпусами, действующими на одном направлении, под единым командованием. Ничего этого сделано не было, корпуса не имели даже связи между собой. Отсутствие четкого управления привело к тому, что советские корпуса вступали в сражение разрозненно, не координируя свои действия, ввязывались в бой по мере выхода в район операции и действовали несогласованно между собой.

В период с 23 по 25 июня танковые и механизированные соединения из глубины округа, совершая утомительные марши и теряя по пути технику, сосредоточились в районе Луцк — Ровно — Броды. Здесь с 23 по 29 июня развернулось крупнейшее за всю войну танковое сражение, в котором участвовало более 3000 боевых машин, причем немецких наличествовало около 400.

Как оно выглядело, кратко описал маршал Ротмистров: «Механизированные корпуса Юго-Западного фронта вступили в это сражение после 200–400-километровых маршей в условиях господства в воздухе авиации противника. Ввод в сражение этих корпусов осуществлялся без должной организации наступления, без разведки противника и местности. Отсутствовала авиационная и должная артиллерийская поддержка. Поэтому противник имел возможность отражать атаки наших войск поочередно, маневрируя частью своих сил, и одновременно продолжать наступление (!) на неприкрытых направлениях». Вот и весь фокус. Оказывается, немцы вели разведку, постоянно и непрерывно отслеживали ситуацию, ориентировались в обстановке, имели надежную связь, четко управляли и маневрировали своими силами. Хотя все вышеперечисленное — это азбука военного дела, советские генералы ничего этого не делали. Так пьяный мужик, залив глаза, бежит на супостата с дубьем, не глядя под ноги.

Вот с севера наносит удар 9-й механизированный корпус генерал-майора К.К. Рокоссовского. В его составе 20-я, 35-я танковые и 131-я мехдивизия. Корпус полностью укомплектован личным составом, но новую технику получить не успел. Поэтому в нем «всего» 316 танков. Имелся свой артполк — 24 орудия калибра 122 и 152 мм.

Уже 22 июня корпус не имел связи со штабом фронта, но, вскрыв по приказу командующего 5-й армией довоенный пакет, Рокоссовский узнал свою задачу — выступать в направлении Ровно — Луцк — Ковель. В 14 часов, по-прежнему не имея никакой связи, корпус выступил. Маршал Рокоссовский вспоминал: «С горечью смотрел я на походе на наши старенькие Т-26, БТ-5 и немногочисленные БТ-7, понимая, что длительных боевых действий они не выдержат». В первый день танковые дивизии прошли 50 км, а 131-я полковника Н.В. Калинина к исходу 22 июня достигла Ровно, совершив 100-километровый переход.

23 июня 9-й механизированный корпус был подчинен 5-й армии и получил задачу сосредоточиться в районе Клевань, Олыка. Связь и данные о противнике по-прежнему отсутствовали. Специальные группы, возглавляемые офицерами из штаба корпуса, отправились на разведку и поиски соседей. С одной из таких групп разъезжал на мотоцикле начальник штаба корпуса, пытаясь добыть хоть какую-нибудь информацию.

24 июня корпус Рокоссовского вышел в район сосредоточения и вступил в бой. 131-я механизированная дивизия, отбросив за реку Стырь форсировавшие ее пехотные части противника, заняла рубеж южнее Луцка. 35-я танковая генерал-майора Н.А. Новикова вела бой юго-западнее Клевани, имея перед собой части 13-й танковой дивизии немцев. 20-я танковая под командованием полковника М.Е. Катукова на рассвете головным полком с ходу атаковала расположившиеся на привале в районе Олыка моторизованные части 13-й танковой дивизии, нанесла им потери, захватив первые трофеи и пленных. Это сильно подняло моральный дух бойцов, но как вспоминает Катуков: «Первая победа под Клеванью обошлась нам дорого… в этом неравном бою мы потеряли все наши «бэтушки». Наши БТ не представляли собой грозной силы, к тому же использовали мы их неправильно. С такими быстроходными и легковооруженными машинами нельзя было ввязываться в открытый бой… Опыт боев на Украине впервые заставил меня задуматься над вопросом широкого использования танковых засад». Собственно говоря, с этого момента 20-я танковая дивизия превратилась в стрелковую. В середине августа ее остатки будут сведены в 20-й мотострелковый полк, который сгинет в окружении.

На следующий день войска Рокоссовского вели оборонительные бои на том же рубеже: Луцк, Олыка, южнее Клевани с танками и мотопехотой 13-й и 14-й немецких дивизий. 26 июня мехкорпус нанес контрудар в направлении Дубно, прикрывая свой правый фланг 131-й дивизией, и немного потеснил противника. Задним числом маршал Рокоссовский писал: «У меня создалось впечатление, что командующий фронтом и его штаб в данном случае просто повторили директиву Генштаба, который конкретной обстановки мог и не знать. Мне думается, что в этом случае правильнее было бы взять на себя ответственность и поставить войскам задачу, исходя из положения, сложившегося к моменту получения директивы Генерального штаба».

Погибший в бою генерал Кирпонос не оставил воспоминаний, но мне думается, что он действительно «мог и не знать», что три его механизированных корпуса, имевших около 1400 танков, окажутся неспособны справиться с тремя дивизиями 3-го германского мотокорпуса. Теоретически они должны были раскатать их в блин.

В этом же направлении начал наступать 19-й механизированный корпус генерал-майора Н.В. Фекленко совместно с 36-м стрелковым генерал-майора П.В. Сысоева. Мехкорпус состоял из 40-й и 43-й танковых и 213-й механизированной дивизий — 453 танка, в том числе Т-34 и КВ.

Частям корпуса Фекленко предстояло преодолеть 300-километровое расстояние от места дислокации в районе Житомир — Винница до Ровно. Следует отметить, что маршрут выдвижения к границе был на практике основательно отработан еще в мирное время, но на этот раз сроки оказались сжатыми, и корпусная артиллерия безнадежно отстала. 213-я моторизованная дивизия полковника В.М. Осьминского была изъята из состава корпуса, передана в подчинение оперативной группе генерала М.Ф. Лукина и получила задачу выдвигаться на Острог в полосе 6-й армии.

К утру 26 июня только 43-я танковая дивизия полковника И.Г. Цибина (237 танков) заняла исходное положение для контрудара, остальные находились на марше. Но и эта дивизия не могла поддержать действия соседнего 9-го мехкорпуса, так как у танков кончилось горючее, а у артиллерии не было снарядов. Согласно плану развертывания, боеприпасы предполагалось получить с ровенских складов, но неприятельские бомбардировки сорвали своевременный их подвоз. Между тем из докладов разведывательного батальона Цибин знал, что в каких-то 10–15 км от него стоят и точно так же ожидают заправки полки 11-й танковой дивизии противника. 43-й разведбатальон под командованием капитана B.C. Архипова еще накануне вышел в тылы немецкой танковой дивизии, разгромил колонну бензозаправщиков и теперь скрытно вел наблюдение за скоплением техники в районе Хомутов. Даже танковый разведбат Красной Армии образца 1941 года был довольно мощным подвижным соединением. В его состав входила рота из 17 танков Т-34 и Т-26, две роты пулеметных и пушечных бронеавтомобилей, рота мотоциклистов и зенитная рота — 12 пулеметов ДШК и четыре 37-мм пушки, артбатарея из 6 орудий, смонтированных на грузовиках, а также отдельные взводы — управления, связи, саперный, комендантский и взвод ранцевых огнеметов. По тревоге разведбатальон усиливался дивизионом 122-мм гаубиц и саперной ротой.

Наконец, согласовав свои действия с командиром дивизии, батальон Архипова в 16.45 нанес внезапный артиллерийский удар в тыл 11-й дивизии 48-го мотокорпуса. Для немцев это оказалось настолько неожиданным, что их штаб послал радиограмму с требованием перестать бить по своим. В 17.00 в наступление перешла вся 43-я танковая дивизия, имея впереди тяжелые KB и средние Т-34. За четыре часа боя части полковника Цибина изрядно потрепали 11-ю танковую и отбросили ее на 30 км к западу, выйдя к Дубно. Правее 40-я танковая дивизия полковника М.В. Широбокова разбила колонну противника у Млинова. Однако немцы успели взорвать мосты через реку Иква, и с наступлением темноты советское наступление застопорилось. Дивизиям Фекленко было приказано вернуться к Ровно. Дело в том, что к этому времени 22-й мехкорпус был уже разгромлен противником, а корпус Рокоссовского не продвинулся ни на шаг.

Командующий 5-й армией генерал Потапов не только не сумел объединить усилия предоставленных в его распоряжение трех корпусов, но почти не имел связи с каждым из них. «Связь корпуса с 5-й армией чаще всего отсутствовала, связь с соседями то и дело прерывалась… Всю информацию пришлось добывать самим».

Командование фронта, видя, что контрудары не приносят желаемого результата, решило прекратить дальнейшие атаки в районе Дубно и перейти к обороне. Замысел состоял в том, чтобы силами 31-го, 36-го и 37-го стрелковых корпусов, подходивших из тыла, занять рубеж рек Стоход и Стырь, далее — Дубно, Кременец, Золочев. Механизированные корпуса отвести за линию обороны и подготовить их к переходу в общее контрнаступление. Это решение Ставка не поддержала. Она приказала генералу Кирпоносу возобновить атаки на прежних направлениях. Принятая поздно вечером телеграмма из Москвы требовала «ни дня не давать покоя агрессору». Выполняя это распоряжение, штаб фронта поставил задачи войскам: наступление намечалось на 9 часов 27 июня.

Однако немцы, подтянув из района Луцка 14-ю танковую и 25-ю моторизованную дивизии, сами атаковали, и к 29 июня остатки 9-го и 29-го мехкорпусов с тяжелыми боями отступили на рубеж реки Горынь.

Если координация действий мехкорпусов с севера была возложена на генерала Потапова, то совместные действия с юга должен был организовать штаб фронта. Согласно приказу генерала Кирпоноса, с этой целью создавалась «подвижная группа фронта» в составе двух механизированных корпусов. 15-му приказывалось нанести главный удар в направлении Радехов утром 26 июня, а 8-й должен был наступать из района Броды на Берестечко. Но и здесь все «гладко было на бумаге».

Корпус генерала Карпезо вел боевые действия с 23 июня. Его части понесли уже большие потери и были растянуты на широком фронте. Утратив свои ударные способности, 15-й мехкорпус сам теперь отражал непрерывные контратаки пехоты (!) противника. Попытки Карпезо перейти в новое наступление силами одной дивизии одновременно с выдвигавшимся справа 8-м мехкорпусом успеха не имели.

8-й механизированный корпус, которым командовал генерал-лейтенант Д.И. Рябышев, считался хорошо укомплектованным и обученным, имел 932 танка, из них 70 КВ и 100 Т-34, а также 48 пятибашенных Т-35, 141 орудие и 30 тысяч человек личного состава. Его развертывание осуществлялось довольно своеобразно. С началом войны соединения корпуса, в соответствии с планом развертывания, вышли в район Самбора, затем Рябышев получил распоряжение выдвинуться в район восточнее Львова и перейти в подчинение командующего 6-й армией. В полдень 23 июня корпус вышел в назначенное место и получил от генерала Музыченко приказ утром следующего дня перейти в наступление, совместно с 6-м стрелковым корпусом отбросить врага за государственную границу. Однако вечером того же дня последовал новый приказ командования ЮЗФ: войскам 8-го мехкорпуса к исходу 24 июня сосредоточиться в районе Броды и утром 25-го нанести удар по германской танковой группировке в направлении Броды — Берестечко.

«…Странно складывалась судьба нашего корпуса в первые дни войны, — вспоминал бывший его комиссар Н.К. Попель. — Другие приграничные соединения, истекая кровью, пытались сдержать напор врага, а мы, словно бы выбирая получше место для удара, метались в заколдованном треугольнике Стрый — Перемышль — Львов. Воздушная разведка противника, проявлявшая к нам повышенный интерес, была, видимо, сбита с толку. Да и сами мы с трудом постигали смысл своего маневра».

Вконец сбив с толку разведку противника, совершив в течение четырех дней почти 500-километровый «сверхфорсированный» марш, без соблюдения элементарных уставных требований обслуживания материальной части и отдыха личного состава, корпус к концу дня 25 июня сосредоточился в районе Броды (по уставным нормативам обычным маршем для танков считалось 60 км в сутки, форсированный — 80 км). При этом его танковые дивизии заняли исходный район, имея не более 50% боевых машин и артиллерии. Остальная часть корпуса, в том числе механизированная дивизия, отстала. Половина материальной части осталась брошенной на маршрутах выдвижения из-за поломок, в том числе почти все тяжелые танки Т-35.

«Оставшаяся материальная часть после таких скоростных маршей оказалась для боя не подготовленной в техническом отношении. Отсутствие службы регулирования со стороны фронта и армии на важнейших оперативных магистралях приводило к беспорядочному передвижению войск, созданию «пробок», огромному количеству аварий и несчастных случаев, а также к бесполезной трате времени на передвижение войск, что вело в результате к несвоевременному выполнению приказов», — вспоминал Рябышев. В это время 1-я танковая группа Клейста, развивая успех, своими передовыми частями вышла в район Луцка, Варковиче в 20 км северо-восточнее Дубно.

Корпус получил задачу овладеть Лешневом, форсировать реки Стырь, Сытенку, Слонувку и выйти к Берестечку. Решение этой задачи должно было привести к перерезанию вражеских коммуникаций, ведших в Дубно, и отсечению вклинившихся танковых германских соединений от остальных сил ударной группировки. Никаких сведений о противнике генерал Рябышев от штаба фронта не получил, не было информации о соседях слева и справа: «Мы не знали, с кем будем взаимодействовать и какие авиачасти должны поддерживать боевые действия соединений корпуса».

Имелся только приказ — наступать.

Так как к началу контрудара развертывание мехкорпуса полностью закончено не было, вновь предстояла атака с ходу и без подготовки силами имевшихся в наличии двух танковых дивизий. На правом фланге на 10-километровом фронте развернулась 34-я дивизия полковника И.В. Васильева, на левом фланге на фронте 8 км — 12-я дивизия генерал-майора Т.А. Мишанина. 7-я механизированная, под командованием полковника А.В. Герасимова, выдвигалась позади левого фланга.

Исходные рубежи для наступления танковых соединений были выбраны неудачно: впереди боевых порядков протекала река Слонувка с заболоченными берегами. Продвигаться вперед можно было только по единственной дороге, плотно прикрытой противотанковой артиллерией противника. Атака, начавшаяся в 9 часов утра 26 июня, первоначально успеха не принесла. Лишь после того, как мотострелковые подразделения овладели мостом через реку и вышли на северный берег, упорное сопротивление 75-й пехотной дивизии, прикрывавшей правый фланг 48-го германского мотокорпуса, было сломлено. Дивизия генерала Мишанина вошла в Лешнев. Однако, ввиду необходимости преодолевать труднопроходимую болотистую местность, советские танки продвигались крайне медленно. К исходу дня танковые дивизии генерала Рябышева с боями продвинулись на 10–20 км и вышли в район западнее Берестечко. 7-я мехдивизия, вступившая в бой на левом фланге только в середине дня, успеха не имела и была остановлена на рубеже реки Островка 297-й пехотной дивизией. Подвергшись ударам авиации и не имея связи с другими корпусами, 8-й механизированный перешел к обороне.

Тем временем фельдмаршал Клейст подтягивал в этот район несколько танковых и пехотных частей, а также всю противотанковую артиллерию 48-го моторизованного корпуса, сосредоточив управление ею в руках командира специально созданного полка. По просьбе командующего 1-й танковой группой немецкая авиация непрерывно бомбардировала части 8-го советского мехкорпуса по обе стороны дороги Броды — Лешнев. Так как части генерала Карпезо в районе восточнее Радехова также вели наступление, хотя и небольшими силами, германский 48-й мотокорпус в середине дня 26 июня оказался в критическом положении. Гальдер следующим образом оценивал сложившуюся обстановку: «Группа армий «Юг» медленно продвигается вперед, к сожалению, неся значительные потери. На стороне противника, действующего против группы армий «Юг», отмечается твердое и энергичное руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина… Противник, как и ожидалось, значительными силами танков перешел в наступление на южный фланг 1-й танковой группы. На отдельных участках отмечено продвижение». В результате немецкое командование было вынуждено сосредоточить против соединений генерала Рябышева крупные силы. Для прикрытия правого фланга 48-го мотокорпуса подходил 44-й армейский корпус, в район Берестечко выдвигалась 16-я моторизованная дивизия, 670-й противотанковый дивизион и батарея зенитных орудий.

Однако советские войска развить успех не сумели. Части атаковали противника неодновременно и на широком фронте. Танки не сопровождались пехотой и не всегда прикрывались авиацией. Такие действия не приводили к решительным результатам. Вследствие этого немцам удалось удержать основные коммуникации, связывавшие их передовые части с тылами, и локализовать прорыв. Сложность операции и трудность обстановки поставили под сомнение целесообразность продолжения наступления 8-го мехкорпуса. Была даже сделана попытка вывести его из боя. Однако Москва приказала продолжать контрудары.

27 июня в 4 часа утра генерал Рябышев получил указание Кирпоноса отвести 8-й мехкорпус в тыл за боевые порядки 36-го стрелкового корпуса и занять оборону. Собиравшийся развивать наступление командир корпуса с некоторым недоумением отдал соответствующие приказания своим комдивам. Всего через два часа последовал новый приказ штаба фронта. На этот раз генерал Кирпонос требовал немедленно повернуть корпус на восток и нанести удар из района Броды в новом направлении — на Дубно, в тыл наступающей в восточном направлении группировке противника, к исходу дня овладеть городом. Штабные стратеги двигали корпусами, будто шашками. В результате утром 27 июня 8-й мехкорпус представлял собой три изолированные группы, разбросанные на глубину 20 — 30 км. 7-я механизированная дивизия оборонялась на рубеже реки Островка, центральная 12-я танковая, в соответствии с первым приказанием, ушла в тыл, причем ее неорганизованный отход под ударами вражеской авиации больше походил на бегство, а 34-я танковая, не получив вообще никаких указаний, продолжила наступление на Берестечко.

Пока генерал Рябышев соображал, как же ему собрать теперь свой корпус и осуществить удар на Дубно, в помощь ему в 9 утра, то есть через три часа после получения приказа, прибыл крупный специалист по «моральному фактору» корпусной комиссар Ватутин:

«Он шел, подминая начищенными сапогами кустарник, прямо на Рябышева. Когда приблизился, посмотрел снизу вверх в морщинистое скуластое лицо командира корпуса и сдавленным от ярости голосом спросил:

— За сколько продался, Иуда?

Рябышев стоял в струнку перед членом Военного совета, опешивший, не находивший что сказать, да и все мы растерянно смотрели на невысокого, ладно скроенного корпусного комиссара.

Дмитрий Иванович заговорил первым:

— Вы бы выслушали, товарищ корпусной…

— Тебя, изменника, полевой суд слушать будет. Здесь под сосной выслушаем и у сосны расстреляем (прокурор, председатель Военного трибунала, взвод бойцов — тут же, готовы к работе!).

Я не выдержал и выступил вперед:

— Можете обвинять нас в чем угодно. Однако потрудитесь прежде выслушать.

— А, это ты, штатный адвокат при изменнике…

Теперь поток ругательств обрушился на меня.

Все знали, что член Военного совета не выносит, когда его перебивают. Но мне нечего было терять. Я воспользовался его же оружием, то не был сознательный прием. Гнев подсказал.

— Еще неизвестно, какими соображениями руководствуются те, кто приказом заставляет отдавать врагу с боем взятую территорию.

Корпусной комиссар остановился. Для того чтобы смотреть мне в лицо, ему не надо поднимать голову. Мы одного роста. Перед моими глазами аккуратная черная полоска усов, нервно подергивается правое веко. В голосе члена Военного совета едва уловимая растерянность:

— Кто вам приказал отдавать территорию? Что вы мелете? Генерал Рябышев, докладывайте.

Дмитрий Иванович докладывает. Член Военного совета вышагивает перед нами, заложив руки за спину.

Корпусной комиссар понимает, что вышло не совсем ладно. Но не сдается. Он смотрит на часы и приказывает Дмитрию Ивановичу:

— Через двадцать минут доложите мне о своем решении…

Корпусной комиссар не дал времени ни на разведку, ни на перегруппировку дивизий. Чем же наступать?

Рябышев встает и направляется к вышагивающему в одиночестве корпусному комиссару.

— Корпус сможет закончить перегруппировку только к завтрашнему утру.

Член Военного совета от негодования говорит чуть не шепотом:

— Через двадцать минут решение — и вперед.

— Чем же «вперед»?

— Приказываю немедленно начать наступление. Не начнете, отстраню от должности и отдам под суд…

Приходится принимать самоубийственное решение — по частям вводить корпус в бой. Снова мы окружены плотным кольцом командиров. Член Военного совета, поглядывая на часы, выслушивает Рябышева. Создается подвижная группа в составе дивизии Васильева, полка Волкова и мотоциклетного полка. Основные силы закончат перегруппировку и завтра вступят в бой.

— Давно бы так. — Член Военного совета исподлобья смотрит на Дмитрия Ивановича. — Когда хотят принести пользу Родине, находят способ…

Рябышев молчит. Руки по швам. Глаза устремлены куда-то поверх головы корпусного комиссара. Член Военного совета прикладывает узкую белую руку к фуражке.

— Выполняйте. А командовать подвижной группой будет Попель.

Корпусной комиссар поворачивается ко мне:

— Займете к вечеру Дубно — получите награду. Не займете — исключим из партии и расстреляем».

Чудную сцену описал генерал-лейтенант Попель, не правда ли? Вот так и организовывались контрудары. За двадцать минут! Не нужны знания, оперативное искусство, умные профессиональные генералы. Главное, иметь под рукой расстрельную команду и прокурора, чтобы оформил казнь как положено.

Итак, в связи с тем, что соединения 8-го мехкорпуса перегруппировывались и не были готовы к наступлению, Рябышев создал подвижную ударную группу в составе 34-й танковой дивизии, 24-го танкового полка 12-й дивизии, мотоциклетного и мотострелкового полков — около 220 танков и более 9000 человек. Возглавил группу заместитель командира корпуса по политчасти бригадный комисcap Попель. Вторая половина корпуса должна была перейти в наступление на следующий день. Ввод советских частей в бой вновь осуществлялся последовательно. О силах противника представление имели смутное. Как утверждал бывший командир роты разведывательного батальона Г.И. Пенежко: «У Клейста в нашем направлении действовали шесть дивизий. Это — четыре тысячи танков оперативного назначения, еще не бывших в боях, только вчера введенных в прорыв».

В 14 часов 27 июня группа Попеля перешла в наступление, которое вначале развивалось успешно. Танкисты атаковали врага в районе Верба, затем отрезали выдвинутые вперед в район Кременец подразделения 16-й танковой дивизии от ее главных сил и к вечеру прорвались к Дубно, выйдя в тыл 11-й танковой дивизии, наступавшей на Остров. В тот же день, но на несколько часов раньше, в район города с северо-востока вышли соединения 19-го механизированного и 36-го стрелкового корпусов. Однако, достигнув цели с разных направлений, советские войска не установили связи и не организовали взаимодействия между собой. Вследствие этого их действия носили разрозненный характер и не привели к решению задачи по уничтожению всей вклинившейся в этот район германской группировки. Корпус Рокоссовского вообще не мог наступать и сам отбивал атаки 3-го мотокорпуса противника на участке шоссе Луцк — Ровно.

Более того, «панцеры» продолжали катиться на восток: 11-я танковая дивизия захватила Острог и двинулась к Шепетовке, дивизии 3-го моторизованного корпуса приближались к Ровно.

28 июня бои в районе Дубно приняли еще более ожесточенный характер. Немцы перебросили сюда дополнительно 55-й армейский корпус. Это позволило им усилить натиск на корпус генерала Фекленко, который понес значительные потери и вновь был вынужден отступить к Ровно. Положение 8-го корпуса в связи с этим резко ухудшилось. Он оторвался от соседа слева — корпуса Карпезо, который успеха не имел. Немецкой авиаразведке удалось вскрыть продвижение главных сил генерала Рябышева из района Броды в Дубно. Фон Клейст отдал приказ 16-й танковой дивизии преградить дорогу на Дубно и подготовить мощную сводную боевую группу для контрнаступления юго-западнее города.

В ночь с 28 на 29 июня 12-я танковая генерала Мишанина и 7-я дивизия полковника Герасимова предпринимали неоднократные попытки прорваться в Дубно и соединиться с группой Попеля. Однако противник, вводя в бой все имевшиеся части, не позволил этого сделать. Дивизии Рябышева — всего каких-то 300 танков, в том числе 95 КВ и Т-24 — не смогли проломить оборону 57-й и 75-й пехотных дивизий противника на рубеже реки Пляшевка. Немцы приостановили свое наступление к востоку от Дубно и произвели перегруппировку, в результате которой против советского 8-го мехкорпуса были направлены части пяти дивизий из состава 3-го и 48-го мотокорпусов группы Клейста.

В районе Дубно бои происходили 29 и 30 июня. С германской стороны были введены в бой 44-я, 75-я, 57-я и 111-я пехотные, часть сил 16-й моторизованной и 16-й танковой дивизий. Сюда же подтягивались 225-я пехотная и 14-я танковая. Все немецкие силы стягивались в кольцо. Лишь 11-я танковая держала оборону в районе Острог. К исходу 29 июня корпус генерала Рябышева фактически дрался в окружении и нес большие потери. Пробиться к Дубно не удалось, связи с командованием фронта не было, тылы оказались отрезаны, заканчивались боеприпасы и горюче-смазочные материалы, погиб командир 12-й танковой дивизии генерал Мишанин. Вечером 29 июня командир корпуса принял самостоятельное решение прорываться на юг.

Командующий фронтом вновь потребовал от 19-го механизированного и 36-го стрелкового корпусов организовать наступление по сходящимся направлениям на Дубно и установить связь с 8-м корпусом. Фекленко и Сысоев 29 июня вновь бросили свои части в наступление, которое вскоре захлебнулось.

В этот день Военный совет Юго-Западного фронта издал специальную директиву об устранении многочисленных недостатков в действиях советских войск. В ней указывалось, что части плохо организуют разведку, в результате чего не имеют информации о противнике. Отмечалось слабое обеспечение флангов и стыков, неудовлетворительное использование радиосвязи для управления боем. Так, 36-й стрелковый, 8-й и 19-й механизированные корпуса, наступая на Дубно, не имели связи между собой.

30 июня бои в этом районе продолжались, но немцы уже окончательно переломили ситуацию в свою пользу.

Полностью окруженная группа Попеля, в которой еще оставалось 80 танков KB и Т-34, неоднократно делала безрезультатные попытки прорваться в юго-западном направлении, чтобы соединиться с главными силами своего корпуса. Наконец, 2 июля Попель, потеряв связь с Рябышевым, решил пробиваться на восток. Оставшиеся без горючего танки пришлось бросить. В боях погибли командир 34-й танковой дивизии полковник Васильев, командиры полков подполковник Н.Д. Болховитин и подполковник Волков. Через три недели бригадный комиссар вывел из окружения в районе Белокоровичей 1778 человек — все, что осталось от шести полков, но зато: «В боях с нами немцы потеряли более четырехсот танков, и, кроме того, мы сковали, оттянули на себя три их танковые дивизии. Мы помешали главным силам танковой армии Клейста выполнить план».

И вновь Военный совет фронта потребовал разгромить подвижную группу противника. На этот раз соединениям 5-й армии Потапова предписывалось из района Цумань, Клевань нанести удар на юг с целью отрезать от тылов германские войска, перешедшие реку Горынь у Ровно, и ликвидировать прорыв. Во исполнение этого приказа 27-й стрелковый, 22-й и 9-й механизированные корпуса 1 июля нанесли удар между Ровно и Луцком, прорвались из лесов около Клевани и достигли линии Мошков — Бобрин. Гальдер в этот день отметил в дневнике, что «довольно глубокое вклинение русских механизированных соединений из района Пинских болот во фланг 1-й Механизированной группе в общем направлении на Дубно… сковывает находящиеся в этом районе пехотные дивизии». И не только, конечно, пехотные. Западнее Ровно вели бои с советскими войсками 13-я танковая и 25-я моторизованная дивизии. Сюда же перебрасывалась 16-я танковая, которая за неделю боев подбила 293 советских танка.

Немцы вновь четко сманеврировали своими не слишком большими силами и вновь сломили сопротивление противника. Их действия облегчались еще и тем, что советские войска ощущали большой недостаток в горючем и боеприпасах, подвоз которых осуществлялся нерегулярно. Не был организован и ремонт боевой техники. Например, в 22-м мехкорпусе из 119 потерянных танков 58 были подорваны самими экипажами из-за невозможности их эвакуации и ремонта.

В итоге советские войска в начале июля прекратили наступление в районе Ровно, Дубно, Броды. Советская пропаганда умудрилась представить его результаты большой победой: «В итоге невиданного грандиозного танкового сражения, происходившего в районах Луцк, Ровно, Дубно, Броды в период с 25 июня по 2 июля, 1-я танковая группа и 6-я армия, наступавшие на главном направлении группы армий «Юг», понесли значительные потери, и их наступление было остановлено на восемь дней. Несмотря на то что советским подвижным соединениям не удалось полностью разгромить ударную группировку врага, их контрудар имел большое значение. Вражеские войска не только понесли большие потери, но и не смогли, как планировалось, окружить советские войска в львовском выступе. Этот контрудар оказал решающее влияние на последующие бои, развернувшиеся на житомирско-киевском направлении».

Маршал Жуков тоже положительно оценил результаты контрударов Юго-Западного фронта: «…В результате именно этих действий наших войск на Украине был сорван в самом начале вражеский план стремительного прорыва к Киеву. Противник понес большие потери и убедился в стойкости советских войск, готовых драться до последней капли крови». Маршал ушел от ответа на вопрос: стоили столько крови столь мизерные результаты? Не лучше ли было избрать другой план действий, хотя бы генерала Пуркаева? Вот контрудары на других фронтах Георгий Константинович оценил довольно критически, признавая вину Генштаба и Главного Командования: «Ставя задачу на контрнаступление, Ставка Главного Командования не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, чего ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы… Предпринятые контрудары, за исключением Юго-Западного фронта, в большинстве своем были организованы крайне плохо, без надлежащего взаимодействия, а потому и не достигли цели».

У самого Жукова, естественно, все было организовано хорошо. Правда, это вольный и невольный грех всех военных мемуаристов. Лично они всегда побеждают или стойко удерживают занятые рубежи, а подводят и отступают соседи или все портит бестолковое начальство. Вот и Манштейн все побеждал и побеждал, а потом эти победы куда-то потерялись. О том и книгу написал.

При внимательном рассмотрении ясно видно, что на Юго-Западном фронте последствия контрударов не были столь катастрофическими, как на других фронтах, только потому, что на данном направлении соотношение сил было наиболее благоприятным для Красной Армии. В распоряжении Жукова и Кирпоноса имелась самая мощная танковая группировка, такой не будет больше за всю войну, а противостоявшая им немецкая группа армий «Юг» по числу дивизий и особенно количеству танков значительно уступала советским войскам. Поэтому полного разгрома и окружения армий Юго-Западного фронта, как это случилось с Западным фронтом Павлова, у фельдмаршалов Клейста и Рейхенау не получилось.

Зато командование Юго-Западного фронта позволило себе роскошь к 30 июня потерять 2648 танков ради того, чтобы «противник убедился в стойкости советских войск». После этих боев практически все крупные танковые части Красной Армии на Украине прекратили свое существование. 15-й, 19-й и 22-й механизированные корпуса потеряли до 85% танков. 9-й мехкорпус остался практически вообще без боевых машин и превратился в стрелковое соединение.

Растративший в самоубийственных, необеспеченных и неподготовленных контратаках все свои танки, Рокоссовский сделал вывод: «Немецкие танковые и моторизованные соединения были оснащены техникой, которая превосходила по своим качествам наши устаревшие Т-26 и БТ… После форсированных переходов и десятидневных боев у нас и этих устаревших танков оставались единицы».

Две дивизии 8-го мехкорпуса генерал Рябышев отвел к Тернополю. В них после четырехдневных боев насчитывалось 19 тысяч человек и 207 танков. Корпус вывели в резерв фронта, 134 машины отправили в тыл для ремонта. Больше он в боях не участвовал. Перемещаясь вслед за штабом ЮЗФ, соединения Рябышева своим ходом, теряя по дороге технику, прошли по маршруту Проскуров — Казатин — Сквира — Белая Церковь — Киев и 8 июля сосредоточились в районе Нежина. В этот момент в корпусе насчитывалось 10 исправных танков, 21 бронемашина, 36 орудий и 46 минометов.

4-й корпус Власова использовался по частям на различных направлениях и за первую неделю боев потерял 579 танков. Его 8-я танковая дивизия совместно с корпусом Карпезо участвовала в ударе на Броды, после которого была окружена немцами и уничтожена к востоку от Каменки-Бугской. Комдив Фотченков погиб.

Вот судьба другой дивизии этого корпуса.

32-я танковая была одной из самых сильных дивизий Красной Армии. Только в ней в числе штатных 375 танков было 173 Т-34 и 49 КВ. Командовал соединением полковник Е.Г. Пушкин, который служил в танковых войсках с 1932 года. Полки и батальоны возглавляли лихие, агрессивные офицеры. Так, в сентябре 1939 года во время совместного банкета с немцами в районе Львова по поводу успешного разгрома Польши командир разведбата старший лейтенант Ткаченко с целью «изучить технику вероятного противника» угнал у гостеприимных хозяев танк T-III(!). Протрезвев, немцы обнаружили пропажу, танк пришлось вернуть, а разведчику влепили выговор, приняв, однако, во внимание, что «он о Родине думал».

Дивизия встретила войну 23 июня в нескольких километрах к востоку от Львова. Первый бой она приняла в районе Каменки-Струмиловой, где подбила 18 танков и уничтожила 5 противотанковых орудий противника, потеряв при этом 11 своих танков и командира 64-го танкового полка. Во время ночного сражения 24 июня танкисты дивизии подбили 16 танков, потеряв 15 машин. До 29 июня соединение Пушкина, во взаимодействии с 81-й мехдивизией полковника П.М. Варыпаева, обороняло Львов. В этот период боевые потери были невелики, так как дивизия действовала главным образом против немецкой пехоты. Толку, правда, было немного. Командиры частей располагали очень скудными сведениями о противнике, и дивизия часто совершала многокилометровые марши, пытаясь отразить атаки несуществующих парашютистов или танков противника. Эти марш-броски происходили в крайне тяжелых условиях, район действий изобиловал реками и болотами, а дороги контролировала вражеская авиация. Из-за неопытности водителей часто случались поломки. За неделю войны 32-я дивизия потеряла 37 своих KB и 146 «тридцатьчетверок», 103 человека убитыми и 259 ранеными. Половина танков выбыла из строя из-за технических поломок, отсутствия запчастей и автомашин технической помощи. Только 10% этих боевых машин удалось отправить в ремонт. В боях было потеряно 30% и еще 10% завязло в болотах. Дивизия подбила 110 танков и уничтожила 96 противотанковых пушек. Результат более чем скромный, одна из лучших дивизий не оправдала возложенных на нее надежд.

После провала советского наступления 32-я танковая отошла к Тернополю. Так как непосредственно в атаках на Дубно она не участвовала, то оказалась на тот момент последним соединением, в котором еще имелось значительное количество новых танков. Однако уже к середине июля от былой мощи остались: 1 танк Т-34, 5 танков БТ-7 и 11 бронеавтомобилей БА-10. Последние машины свели в один батальон и передали в распоряжение командующего Киевским укрепленным районом.

Хочется еще раз отметить, что перед войной в Киевском ОВО было сосредоточено 50% новых советских танков, и немцы это ощутили. Боевые качества советского танка Т-34 оказались для германских войск полной неожиданностью. Вот какое донесение направил командир батареи 37-мм противотанковых пушек 42-го батальона истребителей танков: «Совершенно неизвестный тип танков атаковал наши позиции. Мы немедленно открыли огонь, но наши снаряды не могли пробить броню танков, и только с дистанции 100 м огонь стал эффективнее».

Другое донесение: «Шесть противотанковых орудий вели беглый огонь по Т-34. Но эти танки, словно доисторические чудовища, спокойно прошли сквозь наши позиции. Снаряды только заставляли броню танков стучать, как барабан».

А это доклад командира немецкого T-III: «Лейтенант Штойп четырежды выстрелил по Т-34… с дистанции 50 м и один раз с 20 м, но не смог подбить танк. Наш беглый огонь был неэффективен, и советские танки приближались. Снаряды не пробивают броню, а раскалываются на части». Другой немецкий офицер из 4-го танкового батальона докладывал: «Снова и снова наши танки разваливались от прямых попаданий советских снарядов. Командирские башенки на T-III и T-IV отлетали в сторону — прочность их крепления оказалась явно недостаточной. Все это говорит о большой мощности и точности советских 76,2-мм орудий… Наступательный порыв иссяк, его заменило чувство собственной неполноценности, поскольку против русских танков мы бессильны».

После первых подобных боев немецкие солдаты мрачно окрестили свои 37-мм противотанковые пушки «дверными молотками» или «армейскими хлопушками», а командиры заговорили о «танковом терроре русских». Бронепробиваемость германской «хлопушки» на дальности 1000 метров составляла всего 14 мм. Генерал Болдин после войны иронизировал над нашими «сорокапятками», в то время как Меллендорф писал о «трагедии немецкой пехоты», так и не получившей ничего стоящего для борьбы с русскими танками: «Противотанковая оборона, без сомнения, является самой печальной главой в истории немецкой пехоты», а танк Т-34 «для пехоты и противотанковой обороны немецкой армии был настоящим кошмаром».

Советские офицеры тоже с удовлетворением отмечали, что одно только появление Т-34, и особенно KB, обращает вражескую пехоту в бегство. Генерал Рябышев приводил пример, как 6 танков KB и 4 «тридцатьчетверки» подбили 40 танков противника, а сами не понесли потерь. Тем не менее, немцы смогли с ними бороться, применяя тактику засад, используя 88-мм зенитные пушки, просто уклоняясь от неравного боя, одним словом применяя тактическую гибкость.

И напротив, советские маршалы списали тысячи боевых машин за счет «превосходства немецкой техники».

Командир одного из немецких орудийных расчетов докладывал о том, что его орудие добилось двадцати трех попаданий в один и тот же танк Т-34, и, лишь когда снаряд ударил в основание башни, танк вышел из строя. Действительно, Т-34 оказался великолепен. Но сам этот факт, кроме достоинств боевой машины, говорит и о более чем слабой подготовке экипажа, который так и не смог уничтожить орудие, успевшее двадцать три раза попасть в танк. Из-за неопытности, слабой подготовки и острой нехватки боеприпасов советские танкисты предпочитали давить немецкие батареи гусеницами и даже таранить вражеские танки.

Поэтому, несмотря на полное техническое превосходство, контрудары Красной Армии в районе Броды, Дубно потерпели неудачу. Генерал-майор Моргунов, представитель ГАБТУ на Украине, дал такую оценку произошедшим событиям: «Отсутствие машин технической помощи, нехватка запасных частей к Т-34 и КВ были усугублены производственными дефектами и слабой подготовкой экипажей. Разведка противотанковой обороны противника оказалась недостаточной. Части постоянно атаковались с воздуха, во время марш-бросков, во время подготовки к атаке и во время самой атаки. Марш-броски в 800–900 км были проведены без какой-либо поддержки со стороны нашей авиации. Взаимодействие с артиллерией было неудовлетворительным. Лесистая и болотистая местность крайне неблагоприятна для танков. Противник оказывал упорное сопротивление. Постоянно ощущалась острая нехватка противотанковых боеприпасов для Т-34 и КВ. Все это привело к огромным потерям и утрате большей части техники». Огромные упущения в подготовке личного состава и в тактике, продемонстрированные танковыми частями Красной Армии, не позволили реализовать все сильные стороны новейших танков типа KB и Т-34 летом 1941 года.

Таким образом, бои войск Юго-Западного фронта за Дубно закончились для них крупным поражением. Ударная группировка противника к Началу июля осуществила глубокий прорыв в стыке 5-й и 6-й советских армий и создала угрозу охвата главных сил фронта с севера.

Советские контрудары с целью разгрома противника в приграничном сражении и выхода на его территорию, спланированные на основе «интуиции и стремления к активности», обернулись банальным русским шапкозакидательством. Только, образно говоря, шапки кидали в костер, да без них и остались — то бишь, без танков. Вот это и есть настоящие итоги «невиданного грандиозного танкового сражения».

Германская 1-я танковая группа за это же время потеряла около 260 танков. Но так как поле боя оставалось за немцами, их потери по большей части не были безвозвратными. Танки ремонтировались и снова шли в бой.

Огромным безвозвратным потерям Красной Армии в боевой технике в значительной степени способствовали традиционно безалаберное отношение к материальной части и неудовлетворительная работа ремонтных и тыловых служб. Совершение сверхмарафонских маршей и ведение непрерывных боев требовали планового ремонта и осмотра. Однако это не было организовано. Эвакуация неисправных и подбитых машин на армейские сборные пункты зачастую не производилась, брошенные танки так и оставались на дорогах в ожидании немецких трофейных команд. Наконец, несвоевременная подача эшелонов для эвакуации танков с армейских сборных пунктов аварийных машин приводила к тому, что много технически неисправных машин оставлялось врагу. Так, в 41-й танковой дивизии из 31 танка KB за две недели боев было потеряно 22, причем противником было подбито только 5 машин, отправлено в ремонт — 5, остальные брошены экипажами из-за поломок.

Между тем, все тот же Аммосов утверждал в своем наставлении, что во время наступления: «Усилия старших танковых командиров направляются в сторону налаживания непрерывной работы тыла танковых частей и к наибыстрейшему возвращению в строй восстановленных танков… Для старших танковых командиров управлять в бою — значит восстанавливать танковые части». Ну не давалась красным командирам теория!

Немецкие войска продолжали наступление на восток, в направлении Киева. К 30 июня они захватили Ковель, Луцк, Ровно, Дубно, Львов.

В это время войска правого фланга 6-й армии Музыченко удерживали рубеж по реке Горынь. Здесь на участке Гоща, Острог противник стремился прорваться к Новоград-Волынскому. Когда немцам удалось захватить Острог, создалось угрожающее положение на шепетовском направлении. 26-я армия вела оборонительные бои в районе Золочева. 12-я армия продолжала удерживать позиции вдоль государственной границы, ее правофланговый 13-й стрелковый корпус в связи с отходом армии генерала Костенко отводился на рубеж Стрый, Тухля. Советские соединения понесли большие потери. Поэтому Ставка оказала помощь Юго-Западному фронту, выделив ему 7-й стрелковый и часть сил 5-го механизированного корпуса из перебрасываемой на Западный фронт 16-й армии.

Для прикрытия немецкого прорыва с севера Военный совет фронта отдал приказ на оборону в Остропольском укрепленном районе и на рубеже Староконстантинов, Базалия, Вишневец. Занять и упорно оборонять Остропольский УР предписывалось 1-й воздушно-десантной бригаде. В целях недопущения возможного распространения противника в тыл основной группировке войск Юго-Западного фронта 24-му механизированному корпусу генерал-майора В.И. Чистякова, 2-й, 3-й и 4-й противотанковым артбригадам приказывалось создать рубеж на фронте Староконстантинов, Базалия, Вишневец фронтом на север.

Тем временем германский клин входил все глубже, нарушив взаимодействие между 5-й и 6-й армиями.

Все более осложнялась обстановка и на тернопольско-проскуровском направлении. 2 июля 14-й германский мотокорпус овладел Тернополем. Тем самым немцы рассекли фронт 6-й армии и стали угрожать тылам 26-й и 12-й армий. Штабу генерала Музыченко никак не удавалось наладить управление своими войсками. Командование 6-й армии даже приблизительно не представляло себе действительного положения своих соединений. Между тем части 6-го, 36-го и 37-го стрелковых корпусов уже дрались в окружении.

Чтобы прикрыть брешь у Тернополя, Кирпонос решил бросить туда свой последний резерв — две дивизии 49-го стрелкового корпуса и 24-й механизированный. Корпус Чистякова комплектование боевой техникой не завершил и имел 222 танка. Три его дивизии оседлали шоссе Тернополь — Проскуров в районе Волочиска.

В сложившихся условиях советское Главное Командование решило к 9 июля отвести войска и занять оборону вдоль старой государственной границы на линии укрепрайонов. На этом рубеже предусматривалось организовать оборону и стабилизировать положение. Линия фронта сокращалась вдвое, что давало возможность уплотнить боевые порядки войск. Армиям были поставлены новые задачи: 5-й армии занять Новоград-Волынский и Коростеньский УРы; 6-й армии — Шепетовский и Староконстантиновский УРы; 26-й армии — Проскуровский; 12-я армия отходила на рубеж Чортков, Коломыя. Большая часть из укрепленных районов не имели ни готовых к бою огневых сооружений, ни гарнизонов. Командный пункт фронта переместился из Тернополя в Проскуров, а затем — в Бровары.

Отход войск на рубеже реки Горынь до 2 июля прикрывали войска 19-го мехкорпуса и группа генерала Лукина. В группу входили 213-я мехдивизия, выделенная из состава корпуса Фекленко, и 109-я механизированная дивизия полковника Н.П. Краснорецкого из 5-го мехкорпуса. Оборона этих соединений сочеталась с контрударами, наносившимися войсками армии Потапова в южном направлении.

Сосредоточив в районе Острог два моторизованных корпуса, войска 1-й танковой группы форсировали Горынь. Установив, что советские части отходят на новый рубеж и оказывают сопротивление лишь арьергардами, германское командование приказало своим соединениям ускорить наступление, дабы не дать русским возможности организовать прочную оборону. По свидетельству Ротмистрова, советским войскам «…предстояло в течение восьми дней отступить на 120–200 км. Отступление планировалось по рубежам с темпом 25–35 км в сутки. Общее отступление войск фронта происходило в условиях недостатка боеприпасов и горюче-смазочных материалов и при непрерывном воздействии авиации противника. Это приводило к тому, что наши части вынуждены были зачастую сжигать или взрывать драгоценную боевую технику».

Фон Клейст нацелил 48-й мотокорпус на Шепетовку и потребовал немедленного преследования противника. Впереди следовала 11-я танковая дивизия, которая к середине дня 4 июля с ходу ворвалась в город. Командование фронта серьезные надежды возлагало на 7-й стрелковый корпус, выдвигавшийся для обороны Шепетовского укрепрайона. Однако 147-я и 206-я дивизии этого корпуса не смогли удержать оборону.

Чтобы не допустить противника к Житомиру, генерал Кирпонос 3 июля решил нанести контрудар, для чего создать группировку за счет высвобождения войск с менее активных участков фронта. В район Бердичев, Острополь, Хмельник направлялись 4-й и 15-й механизированные корпуса, вернее, их остатки, одна кавалерийская и три стрелковые дивизии. Сюда же выдвигается 16-й мехкорпус под командованием комдива А.Д. Соколова. Корпусу, имевшему 476 танков, до сих пор никак не удавалось принять участие в боях. На четвертый день войны, под влиянием панических докладов генерала Тюленева, его передали Южному фронту. Затем Ставка приказала срочно перебросить корпус по железной дороге на Западный фронт, где уже разразилась катастрофа. И вот на Украине нашлись более срочные дела.

Однако темп наступления германских танковых и моточастей оказался выше маневра советских резервов.

С утра 5 июля 1-я танковая группа возобновила наступление с рубежа западнее Новоград-Волынского, Шепетовка. 11-я танковая дивизия с ходу преодолела не занятый войсками рубеж укрепленных районов на восточном берегу реки Случь и 8 июля заняла Бердичев. 13-я танковая к исходу 9 июля, преодолев северный фас Новоград-Волынского УРа, ворвалась в Житомир.

С целью срыва наступления вражеских танков в район Бердичева была переброшена из Острополя 3-я противотанковая бригада, оборудовавшая противотанковый рубеж южнее города. Одновременно Военный совет решил не только остановить, но и разгромить прорвавшуюся к Бердичеву группировку врага силами сводных отрядов 22-го и 15-го мехкорпусов. Однако 22-й корпус организовать наступление не смог, в нем оставалось лишь 20 легких танков и 14 орудий разных калибров. Поэтому 7 и 8 июля контрудары с юга в направлении Бердичева наносили лишь сильно ослабленные части 15-го корпуса, которым командовал теперь генерал Огурцов, в то время как другие соединения 6-й армии пытались наступать в районах Староконстантинов и Вербовка. Успеха эти удары не имели.

Части армии Потапова к 6 июля отошли на позиции Новоград-Волынского УРа. В пределах города перешли к обороне ослабленные в предыдущих боях 228-я стрелковая и 109-я механизированная дивизии под общим командованием полковника Бланка. Вместе в их составе насчитывалось 2500 бойцов. Кроме того, здесь находились остатки 19-го мехкорпуса Фекленко в количестве 1500 человек и 40 танков. После двухдневного штурма немцы прорвали оборону 5-й армии и захватили Новоград-Волынский.

5-я армия отходила к Коростеньскому укрепрайону, заняв его основными силами к 9 июля. Укрепленный район находился в плачевном состоянии: все вооружение было демонтировано, инженерные сооружения законсервированы, и даже с началом войны восстановлением их никто не занимался. И все же здесь можно было организовать серьезную оборону, используя имеющиеся доты, окопы, стрелковые и пулеметные ячейки. Правда, по воспоминаниям генерала армии Федюнинского: «Солдаты, привыкшие действовать в полевых условиях, на первых порах дотам не особенно доверяли… Во время налетов вражеской авиации некоторые вместо того, чтобы укрываться в дотах, выбегали в траншеи.

— Завалит еще в этих коробках! — говорили бойцы».

На южном крыле войска 6-й, 12-й и 26-й армий под угрозой глубокого охвата с боями отступали к старой границе.

9 июля части 13-й танковой дивизии группы Клейста, используя 60-километровый разрыв между армиями Потапова и Музыченко, устремились к Киеву вдоль Житомирского шоссе и, преодолев за два дня 110 км, 11 июля вышли к внешней границе Киевского укрепленного района. На рубеже реки Ирпень они были остановлены советскими войсками, занявшими заблаговременно построенные оборонительные сооружения. Здесь были развернуты части 147-й стрелковой дивизии и гарнизон УРа. На ближних подступах к Киеву сосредоточился 2-й воздушно-десантный корпус.

Таким образом, 9 июля войска Юго-Западного фронта вели ожесточенные бои на рубеже Симоновичи — Белокоровичи — западнее Киева — Бердичев — Острополь — Проскуров — севернее Каменец-Подольского. Ставка приказала генералу Кирпоносу упорно оборонять этот рубеж и нанести мощные контрудары из районов Коростень и Бердичев по сходящимся направлениям на Житомир с целью разгрома вклинившейся вражеской группировки. Для этого фронт был усилен резервами. Так, 19-й мехкорпус Фекленко получил танковый батальон из 52 новеньких «тридцатьчетверок», вошедший в состав 40-й танковой дивизии. Соответственно командование фронта приказало генералу Потапову, прикрывшись с востока Коростеньским укрепленным районом, силами 31-го стрелкового, 9-го и 22-го механизированных корпусов нанести удар в направлении Новоград-Волынского укрепрайона. Генералу Музыченко — удерживая южную часть Новоград-Волынского УРа, наступать силами 49-го стрелкового корпуса из района Любар в северном направлении.

В тот же день войска 5-й армии перешли в наступление. В результате германские части, находившиеся севернее Житомирского шоссе, были отброшены с занимаемых позиций и понесли большие потери. Войска 9-го и 22-го мехкорпусов на следующий день подошли вплотную к Новоград-Волынскому и перерезали шоссе, идущее на Житомир, Киев, создав угрозу выхода в тыл вражеских войск, прорвавшихся к реке Ирпень. Немцы, перегруппировавшись и подтянув силы, остановили продвижение советских частей, а затем и потеснили их назад.

Но, несмотря на это, бои вдоль Житомирского шоссе продолжались до 17 июля, не позволяя германскому командованию использовать этот важный маршрут для переброски войск и снабжения вырвавшегося вперед 3-го мотокорпуса. Угрожающее положение, созданное соединениями армии Потапова по отношению к левому флангу и тылу танковой группы Клейста, вынудило фельдмаршала Рундштедта вводить в районе Новоград-Волынского новые части 6-й армии. Таким образом, войска советской 5-й армии активными действиями не позволяли немцам сосредоточить усилия для захвата Киева с запада и обхода его с северо-запада (как намеревалось поступить командование группы армий «Юг» в случае неудачи овладения городом с фронта).

Сильные контрудары в эти дни наносили и войска 6-й армии Музыченко, усиленные свежими частями, в частности, 16-м механизированным корпусом, имевшим 478 танков. Немецкое командование, убедившись в бесплодности атак на киевском направлении, с 10 июля стало поворачивать основные силы группы армий «Юг» на юго-восток. Оно рассчитывало ударом в этом направлении отрезать войска 6-й, 12-й и 26-й армий от Днепра и разгромить их. Поэтому в период с 10 по 15 июля разгорелись напряженные бои в районе Бердичева и Фастова.

10 июля советские 15-й и 16-й механизированные корпуса нанесли удары южнее Бердичева по войскам 11-й танковой дивизии. Советские части вышли в район Холодки северо-западнее города. Клейст, в свою очередь, выдвинул сюда 60-ю моторизованную и дополнительные части. Бои за Бердичев продолжались до 12 июля. Особенно отличился сводный отряд 10-й танковой дивизии, в которой оставалось еще несколько КВ. Советские танки дважды врывались на окраины города.

В это время германское командование приняло решение, удерживая Бердичев силами одной только 11-й танковой дивизии, три другие — 16-ю танковую, 16-ю и 60-ю моторизованные — направить юго-восточнее в район южнее Сквира, а силами переброшенного от Тернополя 14-го мотокорпуса наступать непосредственно на Сквира. К исходу 14 июля 9-й танковой дивизии, наступавшей из района Житомира на юго-восток, удалось захватить Сквира. Под угрозой окружения с востока советские войска были вынуждены снять с фронта восточнее Бердичева свои силы и отвести их через Казатин и Ружин на юго-восток. 15 июля бои в районе Бердичева прекратились. Остатки 10-й танковой генерала Огурцова оказались в окружении, командир дивизии попал в немецкий плен. Рундштедт и Клейст вновь продемонстрировали высокие тактические навыки. Это примечательно еще и потому, что во всей 1-й танковой группе на начало этих боев оставалось 320 исправных танков, то есть в полтора раза меньше, чем в свежем 16-м мехкорпусе Соколова, который, как водится, бросался в сражение по частям.

Войскам Юго-Западного фронта вновь не удалось окружить и уничтожить 1-ю танковую группу, хотя они нанесли ей значительные потери и на несколько дней задержали ее продвижение в глубь Правобережной Украины, что и приписали себе в заслуги вооруженные самой передовой военной наукой советские полководцы, после войны с апломбом писавшие о немецкой тактике: «Она была рассчитана на ведение боев против слабого, плохо вооруженного и недостаточно обученного противника, обладавшего низкой степенью маневренности, имевшего к тому же устарелые взгляды на ведение боя. В борьбе против такого противника гитлеровцы делали всю ставку на внезапные, ошеломляющие удары даже заведомо небольшими силами… все эти приемы, выработанные гитлеровцами в боях 1939 — 1940 гг. и рассчитанные на психику малоустойчивого противника, были автоматически применены против войск Советской Армии, без учета ее свойств и возможностей. Однако если первоначально в условиях внезапности нападения это имело известный эффект, то вскоре эта авантюра потерпела полный провал».

За тринадцать дней боев дивизии Клейста потеряли до 40% танков. На ближних подступах к Киеву до смены его пехотными соединениями был скован 3-й моторизованный корпус, в районе Фастова — 14-й мотокорпус, в районе Бердичева — 48-й; все соединения группы Клейста были втянуты в затяжные бои. В середине июля немецкие войска, действовавшие в полосе Юго-Западного фронта, были временно остановлены. Это позволило советскому командованию выиграть время для усиления обороны на подступах к Киеву и в самом городе, укрепить положение 5-й армии в Коростеньском укрепрайоне, выдвинуть для прикрытия стыка между Коростеньским и Киевским УРами 27-й стрелковый корпус и вывести из-под флангового удара войска 6-й, 12-й и 26-й армий.

Таким образом, в начале войны на юго-западном направлении вермахту, вследствие недостатка сил, не удалось провести операцию на окружение и выйти подвижными группировками на оперативный простор. Генерал Бутлер писал: «Ведя тяжелые кровопролитные бои, войска группы армий «Юг» могли наносить противнику лишь фронтальные удары и теснить его на восток. Моторизованным немецким соединениям ни разу не удалось выйти на оперативный простор или обойти противника, не говоря уже об окружении сколько-нибудь значительных сил русских».

Тем не менее и на Украине самая значительная группировка Красной Армии потерпела тяжелое поражение, потери только в танках составили почти 5000 машин — «возможности и свойства» позволяли.


ЮЖНЫЙ ФРОНТ

В полосе Южного фронта, штаб которого разместился в Виннице, до конца июля противник вел усиленную разведку, не переходя к активным действиям. Немецкая авиация систематически бомбила Одессу, Севастополь, Винницу, Жмеринку, Казатин, железнодорожные узлы и военные объекты. В ответ советские самолеты совершали авианалеты на Бухарест, Констанцу, Плоешти, Сулин.

Войска генерала И.В. Тюленева успешно отразили попытки отдельных групп противника форсировать реку Прут и захватить плацдармы на восточном берегу, завершили развертывание и организовали оборону.

25 июня в состав фронта вошла 18-я армия, сформированная на базе Харьковского военного округа, под командованием генерал-лейтенанта А.К.Смирнова. В нее вошли 17-й стрелковый, 16-й механизированный корпуса, 10-й и 12-й укрепрайоны. Воздушное прикрытие осуществляли 45-я и 65-я смешанные авиадивизии. 30 июня армии передали из резерва Киевского округа 55-й стрелковый корпус. Войска армии развернулись на каменец-подольском и могилев-подольском направлении в полосе шириной 160 км.

На бельцевском направлении занимали рубеж части 35-го стрелкового корпуса. В лесу северо-западнее Кишинева сосредоточился 2-й механизированный корпус генерал-майора Ю.В. Новосельского — 11-я и 16-я танковые и 15-я механизированная дивизии. Корпус имел 527 танков, в том числе 50 «тридцатьчетверок». Левый фланг фронта прикрывал 14-й стрелковый корпус, позади которого во втором эшелоне размещались 2-й кавалерийский и 18-й механизированный корпуса.

По воспоминаниям генерал-полковника Тюленева, армиям Южного фронта ставились оборонительные задачи: прикрывать государственную границу в своих полосах и «не допустить вторжения немецко-фашистских войск на нашу территорию». Оборона советских войск, в полном соответствии с требованиями советских уставов, носила активный характер. Советские разведгруппы и отряды неоднократно форсировали Прут и совершали налеты на румынскую территорию.

25 июня боевые корабли Дунайской флотилии под прикрытием огня береговых батарей, мониторов и артиллерии 14-го стрелкового корпуса высадили разведывательно-диверсионную группу НКВД на румынский берег. Вслед за ней в ночь на 26 июня была проведена высадка стрелкового полка 25-й Чапаевской дивизии. Утром над центральным собором румынского города Килия был поднят красный флаг. В тот же день советские части заняли Пардину, создав таким образом на румынской территории мощный плацдарм. Оба берега килийского гирла Дуная на протяжении 70 км находились в руках советских войск, что обеспечивало свободу маневра Измаильской группе кораблей. Дунайская флотилия, которой командовал контр-адмирал Н.О. Абрамов, продолжала готовиться к наступательным действиям вверх по течению реки, однако удар противника в другом месте заставил отложить эти планы на три года.

В этот период решился вопрос о вступлении в войну Венгрии, которая, по мнению Гитлера, не имела никаких причин «для выступления против России». Причины нашлись: «Венгрия. Русская авиация совершила налеты на ряд объектов в пограничной полосе», — записал 26 июня генерал Гальдер. На следующий день венгерское военно-политическое руководство объявило войну СССР и сообщило своим немецким союзникам о готовности со 2 июля выставить на фронт «Карпатский корпус» в составе трех бригад.

Кремль не замедлил разъяснить ситуацию советскому народу и мировой общественности: «В Будапеште объявлено, что Венгрия считает себя в состоянии войны с Советским Союзом. Это решение вызвано тем, что советская авиация якобы совершала налеты на города Венгрии. Это утверждение является ложным: советская авиация никаких налетов на города Венгрии не производила. Правительство Венгрии боится сказать честно и открыто, что оно объявило состояние войны по приказанию Гитлера и еще потому, что венгерские правители не прочь при случае пограбить чужое добро».

К концу июня германское командование решило, что пора начать активные боевые действия на юге. Соединения 11-й немецкой и 4-й румынской армий должны были прорвать оборону войск Южного фронта и создать угрозу левому крылу Юго-Западного фронта. Цель этого наступления состояла в том, чтобы отвлечь часть советских сил с житомирско-киевского направления, на котором вели наступление главные силы группы армий «Юг», и во взаимодействии с ними окружить части 6-й, 26-й и 12-й армий.

1 июля немецкие и румынские соединения нанесли удары на подольском и бельцевском направлениях. Форсировав Прут, немецкие войска захватили плацдармы севернее и южнее Ясс, а на следующий день румыны переправились в районе Стефанешти, 5 июля румынские войска форсировали Прут северо-восточнее Хуши и развивали удар на Кишинев. В этой обстановке генерал Тюленев решил отвести 3 июля правофланговые части 18-й армии на рубеж Хотин — Липканы. Командующему 9-й армией было приказано уничтожить прорвавшегося на восточный берег противника, восстановить положение и прочно оборонять свои рубежи. Вместе с тем войскам обеих армий предписывалось привести в своих полосах в полную боевую готовность укрепленные районы. Это на десятый день войны? Так к какой обороне готовились солдаты Южного фронта? Примечательно, что даже и в августе армии Тюленева не имели инженерных средств, взрывчатки и колючей проволоки.

Напряженные бои развернулись северо-западнее Кишинева. Во исполнение приказа командования генерал Черевиченко решил разгромить вклинившиеся на бельцевском направлении войска противника силами 48-го стрелкового и 2-го механизированного корпусов. Несколько позже получил задачу на нанесение контрудара северо-западнее Кишинева 2-й кавалерийский корпус генерал-майора П.А. Белова. Три советских корпуса нанесли удары во фланг соединениям противника, наступавшим на Бельцы и Оргеев, и слегка потеснили их назад. Тем не менее три советских корпуса при 500 танках не смогли разгромить семь германских пехотных дивизий генерала фон Шоберта! Генерал Тюленев после войны объяснял столь странный казус тем, что противник обладал «двойным, тройным превосходством в силах и средствах на направлениях главных ударов».

Упорные бои происходили на черновицком и могилев-подольском направлениях, где советские части также отступали под нажимом «превосходящего противника». Овладев к 5 июля Черновцами, румынские войска устремились к Хотину. Туда же, преодолев Карпаты, с востока двигался венгерский корпус. В ночь на 6 июля 18-я армия Смирнова начала отход на восточный берег Днестра в укрепленные районы. Генерал Свиридов написал об этих днях: «… вся моя военная служба проходила в основном под девизом: только наступать! Отход считался позором, и этому нас не учили. Теперь, когда довелось отступать, опыта-то никакого не было». Не успели войска армии занять Каменец-Подольский УР, как над ними вновь нависла угроза окружения. На правом фланге немецкие войска, тесня 12-ю армию Понеделина, перерезали железную дорогу на Проскуров. В тот же день венгерский корпус нащупал слабый стык между 12-й и 18-й армиями и ворвался в райцентр Оринин в 20 км севернее Каменец-Подольского.

В связи с ухудшением обстановки на Юго-Западном фронте и отходом его войск, генерал Тюленев 7 июля с разрешения Ставки приказал войскам правого крыла фронта отойти на рубеж Могилев-Подольский — Бельцы — река Прут и организовать на нем оборону. Но уже в этот день части 11-й германской армии форсировали Днестр в районе Могилев-Подольский и завладели городом.

В районе Кишинева в этот день германская 22-я пехотная дивизия вела наступление (!) против войск 2-го механизированного корпуса.

Тогда Тюленев решил создать ударную группу войск 9-й армии из тех же трех корпусов, которой поставил задачу уничтожить бельцевскую группировку противника. Одновременно он сформировал Приморскую группу из дивизий 14-го стрелкового корпуса и частей, расположенных на побережье Черного моря. Этой группе предписывалось прочно прикрывать восточный берег реки Прут, северный берег Дуная и морское побережье, не допуская высадки десантов противника.

В соответствии с приказом комфронта советские 48-й стрелковый, 2-й механизированный и 2-й кавкорпус в течение нескольких дней контратаковали немецкие войска. 10 июля они сильно потрепали части 198-й пехотной дивизии. Ударная группировка армии Шоберта в это время охватывала советские корпуса, стремясь отрезать им пути отхода на Рыбницу Этот маневр привел к отступлению соединений Малиновского и Новосельского на рубеж реки Реут.

Учитывая тяжелое положение на житомирско-киевском направлении, Ставка передала генералу Кирпоносу из состава Южного фронта 16-й мехкорпус и три стрелковые дивизии. В середине июля войска фронта с боями отходили за Днестр. Большую роль в этом сыграл выход 1-й танковой группы Клейста к Бердичеву и поворот ее на юг с выходом в глубокий тыл советских войск, а также низкая эффективность работы советской разведки, которая скорее искажала реальную обстановку, чем проясняла ее. Так, на 2 июля численность группировки противника в районе Стефанешти была ею определена в 9–10 дивизий, в том числе 5–6 танковых и моторизованных, хотя в действительности там находилось всего 5 пехотных дивизий и 5 бригад. Разведка предполагала наличие в этом районе 900–960 танков, тогда как в действительности их было 60. Эти сведения повлекли неправильные предположения о направлении возможного удара противника, а неправильная оценка его сил перед Южным фронтом в 40 пехотных и 13 танковых и моторизованных дивизий породила решение на отвод советских войск к Днестру. Могилев-Подольский УР удерживался с 8 по 19 июля. Затем и Днестровский оборонительный рубеж был оставлен.

18–20 июля Дунайская военная флотилия, передав свои батареи войскам 14-го корпуса, морем ушла в Одессу. Через три месяца ее расформировали.


ИТОГИ

Подведем некоторые итоги первого этапа летне-осенней кампании 1941 года. К исходу 9 июля сокрушительными ударами вермахт разгромил шесть армий Северо-Западного и Западного фронтов. Группа армий «Север» форсировала Западную Двину и заняла Псков, войска группы армий «Центр» вышли на линию Полоцк — Витебск — Орша — Жлобин, продвинувшись в глубь территории СССР на 400–600 км. На Юго-Западном фронте советские части с 1 июля начали отходить на линию старых укрепленных районов, но подвижные соединения танковой группы Клейста успели преодолеть эти укрепления до занятия их советскими частями. К 9 июля группа армий «Юг» на Украине, несмотря на подавляющее превосходство противника, продвинулась на 300–350 км. План «Барбаросса» развивался успешно.

Германское руководство было полно восторгов и оптимистических ожиданий. 3 июля Гальдер так оценивал обстановку на фронте: «В целом уже можно сказать, что задача разгрома главных сил сухопутной русской армии перед Западной Двиной и Днепром выполнена… Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она еще не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы еще в течение многих недель… Когда мы форсируем Западную Двину и Днепр, то речь пойдет не столько о разгроме вооруженных сил противника, сколько о том, чтобы забрать у противника его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские ресурсы, создать новые вооруженные силы». 4 июля Гитлер заявил: «Я все время стараюсь поставить себя в положение противника. Практически он войну уже проиграл».

Действительно, потери Красной Армии на 10 июля, по меркам любой европейской страны, были просто катастрофическими — 815700 человек, 21500 орудий и минометов, 4013 самолетов и 11783 танка. Уничтожены либо оставлены противнику гигантские запасы военной амуниции, снаряжения, боеприпасов, горючего и боевой техники. Записи начальника германского Генштаба за этот период пестрят обилием взятых трофеев:

«В Таураге обнаружены исключительно большие запасы продовольствия: 60000 тонн сала шпиг, большие запасы мяса, живые свиньи…

Доложили о большом трофейном складе в Дубно: большое количество топлива, 42 — 210-мм мортиры, 215 танков, 50 противотанковых орудий, 18 артиллерийских батарей…

Во Львове захвачено большое количество трофеев, в том числе наземные и подземные склады горючего…»

В Лиепае немцам достались 3/4 запасов топлива Балтийского флота. Уже на десятый день войны одну треть расходов горючего германская армия покрывала за счет трофейных запасов с тех самых складов, которые, по докладам советских генералов, «разбомбила и сожгла» немецкая авиация. Один только Западный фронт потерял 4216 вагонов с боеприпасами и более 50 тысяч тонн горючего (50% запасов), а вся Красная Армия в начальный период войны лишилась 500 тысяч тонн снарядов! А заодно и 303 пороховых и снарядных заводов (85%). Поскольку немцы захватили изрядное количество исправной боевой техники, им было на что употребить трофейные боеприпасы.

Особенно специалистам вермахта понравилась 76,2-мм дивизионная пушка Ф-22, которую они применяли в качестве противотанкового орудия. Ничего более мощного для защиты германской пехоты не имелось в течение двух лет. В 1942 — 1943 годах германская промышленность изготовила тысячи противотанковых самоходок «Мардер», вооруженных трофейными советскими орудиями. Охотно вермахт использовал и наши «тридцатьчетверки».

Сталин уже осознал масштабы и последствия катастрофы, но народу об этом знать не следовало. Пришлось, правда, назначить виновных и расстрелять нескольких военачальников, а в общем, мы вот-вот разобьем Гитлера. 13 июля советское радио сообщило:

«Подведем итоги трех недель войны. Фашистская пропаганда, распространяя фантастические сведения о потерях советских войск, старается при помощи этой брехни скрыть правду о действительных потерях немецких войск как от немецкого народа, так и от мирового общественного мнения.

Закончилась третья неделя упорных и ожесточенных боев Красной Армии с фашистскими войсками. Итоги первых трех недель войны свидетельствуют о несомненном провале гитлеровского плана молниеносной войны. Лучшие немецкие дивизии истреблены советскими войсками. Потери немцев убитыми, ранеными и пленными за этот период боев исчисляются цифрой не менее миллиона. Наши потери убитыми, ранеными и без вести пропавшими — не более 250000 человек.

Советская авиация, которую гитлеровские хвастуны еще в первые дни войны объявили разбитой, по уточненным данным, уничтожила более 2300 немецких самолетов и продолжает систематически истреблять самолеты противника и его мотомехчасти, громить аэродромы и военные, объекты. Точно установлено, что немецкие самолеты уклоняются от встречи в воздушных,боях с советскими истребительными самолетами.

Немецкие войска потеряли более 3000 танков, за этот же период мы потеряли 1900 самолетов и 2200 танков.

Огромными потерями, которые понесли немецкие войска, объясняется тот факт, что немецкое командование отозвало из оккупированной части Франции почти все свои войска, сняло все войска с германо-швейцарской границы и некоторых других мест, поставив вместо них стариков и инвалидов, а также бросило на Восточный фронт гитлеровские гренадерские дивизии и охранные отряды.

Такова действительная картина потерь немецких и советских войск».

«Действительную картину» советских потерь мы уже видели, потери вермахта к 10 июля составили 79058 человек, 1061 орудие и миномет, 826 самолетов и 350 танков. Когда к ноябрю 1941 года число «уничтоженных» политруками немецких солдат достигло 4 миллионов, самолетов — 13000, а танков более 15000, понадобилось как-то объяснить сталинским «братьям и сестрам», а кто же это тут собрался Москву брать? И как им удалось до Москвы добраться?

На торжественном заседании 6 ноября, посвященном годовщине Октябрьской революции, генсек впервые попытался ответить на эти вопросы, списав неудачи Красной Армии на внезапность нападения и превосходство противника в количестве боевой техники. К тому же Советский Союз был такой миролюбивый, воевать ни с кем не собирался, перевооружиться не успел, техники у нас гораздо меньше, а на немцев, как известно, вся Европа работает. Да и опыта боевого у них накопилось достаточно.

Когда с Гитлером было покончено и нашлось время заняться общественно-историческими изысканиями, Сталин вывел целый закон о неготовности «миролюбивых наций» к войне. Это объясняется тем, что «заинтересованные в новой войне агрессивные нации, как нации, готовящиеся к войне в течение длительного срока и накапливающие для этого силы, бывают обычно — и должны быть — более подготовленные к войне, чем нации миролюбивые, не заинтересованные в новой войне. Это естественно и понятно. Это, если хотите, — историческая закономерность, которую было бы опасно не учитывать». С тех пор версия о миролюбивой советской внешней политике и неготовности СССР к войне стала каноном советской историографии.

Действительно, Советский Союз был не готов к оборонительной войне (как наглядно демонстрируют результаты первых «сталинских ударов», Красная Армия, призванная распространить «свет правды большевиков» как минимум на весь евразийский континент, оказалась не готовой к современной войне вообще). Сталин не ждал от Гитлера такой «подлости», не верил в саму возможность германского нападения и всю свою энергию и талант организатора вложил в подготовку армии и страны к Великому Освободительному походу на запад. Немцам удалось достичь оперативно-стратегической внезапности. Будучи застигнуты врасплох, советские войска не имели возможности организованно вступить в сражение и не могли создать фронта обороны. Сама дислокация частей и соединений не соответствовала оборонительным задачам, это хорошо видно на примере Брестского гарнизона.

Об этом же записал в дневнике Гальдер: «Наступление германских войск застало противника врасплох. Боевые порядки противника в тактическом отношении не были приспособлены к обороне. Признаков оперативного отхода нет и следа. Вероятно, что возможность организации такого отхода была просто исключена. Ряд командных инстанций противника, например, в Белостоке, полностью не знал обстановки, и поэтому на ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов. Представляется, что русское командование благодаря своей неповоротливости в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению. Русские вынуждены принять бой в той группировке, в которой они находились к началу нашего наступления».

Неорганизованному вступлению советских войск в сражение способствовало и шоковое состояние советского руководства. Не случайно в первые часы войны Москва запретила ответные действия против вторгшегося врага, Сталин и в этот момент считал происходившие события провокацией немецкого генералитета. Лишь после формального объявления войны Красная Армия получила приказ «действовать по-боевому», а в 7.15 утра была издана директива №-2, которая ставила задачу изгнать врага с советской территории.

Оперативная внезапность германского нападения к вечеру 22 июня перестала быть таковой, и дальше надо было просто принимать решения, соответствующие сложившейся обстановке. И вот вечером первого дня войны советские войска получили директиву №-3, которая предусматривала переход войск всех фронтов в наступление с целью разгрома группировок противника в районах Сувалок и Люблина. Советское руководство и военное командование плохо представляет себе ситуацию на фронте, но они уже давно не могли оперировать никакими другими категориями, кроме наступательных. К тому же оборонительных планов не существовало. Поэтому в действие вступает план «Гроза», который на деле устарел одновременно с падением первой немецкой бомбы. Вследствие этого поспешно подготовленные контрудары без учета состояния своих войск, без информации о силах противника и направлении его главных ударов, без авиационного прикрытия привели лишь к значительным потерям, но практически не повлияли на развитие операций ударных германских группировок.

Другим неизбежным следствием «внезапности» стала неготовность Красной Армии к отражению агрессии в смысле отсутствия инженерного обеспечения и оборонительного вооружения, необученности личного состава ведению борьбы с танками, созданию оборонительных рубежей. К этому привели перекосы в военном строительстве и в мозгах, запудренных лозунгами о «самой наступающей из всех армий».

Дело дошло до того, что 6 июля 1941 года Ставке Верховного Главнокомандования пришлось давать войскам указания по наиболее целесообразным способам борьбы с танками. В этом документе до командиров доводилось, что средства противотанковой обороны нужно не распылять, а концентрировать для борьбы с танками на важнейших направлениях. Приказывалось в полках и батальонах создавать истребительные роты и команды по уничтожению танков, вооруженные соответствующими средствами — гранатами, бутылками с горючей смесью, противотанковыми минами. От командиров соединений и частей требовалось оставлять в своем распоряжении резервные подразделения с противотанковой артиллерией, гранатами и пулеметами, которые могли бы быстрым маневром восстанавливать фронт на угрожаемом направлении и отрезать танки противника от мотопехоты.

Вообще, идея иметь в бою под рукой резерв принадлежит Юлию Цезарю, и странно, что об этом приходится напоминать командующим армиями. Наконец, Ставка дала указание (!) об использовании инженерных заграждений. Загвоздка состояла лишь в том, что их практически не было в войсках; не хватало противотанковых гранат, не было мин, отсутствовала колючая проволока и даже лопаты. Можно ли создать прочную оборону, копая укрытия касками, как это делали, к примеру, солдаты Федюнинского?

Первыми, как всегда, зашагали в ногу со временем политотдельцы и пропагандисты, сочиняя для действующей армии новые лозунги:

«Ко всему готовым будь, окопаться не забудь»,
«В землю заройся — бомбы не бойся»,
«Кто не окопается, тот пуль нахватается»,
«Отрывай траншею по шею»,
«Цел Миша: спасла ниша»…

Все остальное фронт начал получать лишь осенью, когда окончательно стало ясно, что вырвать стратегическую инициативу у немцев не удалось. После специального постановления СНК СССР от 6 августа «О поставке средств инженерного вооружения в 1941 году» в кратчайшие сроки были разработаны и запущены в массовое производство противотанковые мины ЯМ-5 и ТМ-41, противопехотная мина натяжного действия ПОМЗ-2, противотанковые гранаты РПГ-40 и РПГ-41.

Как образно выразился тогдашний нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов, «…государственная машина, направленная по рельсам невероятности нападения Гитлера, вынуждена была остановиться, пережить период растерянности и потом повернуть на 180 градусов. Последствия этого пришлось исправлять на ходу ценою больших жертв».

С первых дней войны стали сказываться и последствия массовых репрессий, депортаций и других акций по истреблению «вредных насекомых», проводимых Советской властью во вновь присоединенных республиках. В донесениях политотделов сообщается о массовом дезертирстве из частей призывников из западных областей Украины и Белоруссии. Эти призывники, организуясь в вооруженные отряды, нападали на тылы, штабы и подразделения Красной Армии или целыми подразделениями переходили на сторону немцев.

«В городе Львове членами украинской националистической организации поднята паника — организовано нападение на тюрьму, откуда выпущены политические заключенные. Этими же оуновцами повреждена связь между частями 6-й армии и управлением фронта…» На деле жители города подняли натуральное восстание накануне отступления из Львова советских войск. Повстанцам удалось освободить заключенных из городской тюрьмы, которым грозила неминуемая гибель. НКВД предписывалось уничтожать политических заключенных, если их нельзя было эвакуировать.

Впрочем, доблестный наркомат настолько интенсивно занимался этим еще в мирное время в процессе «советизации» западных территорий, что это поразило даже немцев и стало достоянием мировой общественности. Однако даже прижатая к стенке изобличающими фактами Коммунистическая партия ни тогда, ни потом не призналась в совершенных преступлениях.

«За последние дни германская пропаганда публикует сообщения о том, что якобы в Каунасе, Львове и в некоторых других оккупированных немцами советских городах обнаружены человеческие трупы, на которых видны следы пыток. Было бы нелепо опровергать этот очередной бред фашистских «официальных сообщений», ибо всему миру известно, что советским органам в принципе враждебны гитлеровские методы расправы с местным населением, так широко практикующиеся гестапо и немецкой военщиной. Следует сказать только, что публикацией подобных фальшивок немецкая пропаганда выдала способы изготовления своих «официальных сообщений»… Что же касается сфабрикованных немцами фотоснимков с изображением трупов, то известно, что всюду, где появляется гестапо, нет недостатка в изуродованных трупах. Сфотографировать же результаты собственной «работы» не составляет особого труда» (сообщение Советского информбюро от 8 июля 1941 года).

Не вижу особенно большой разницы между гестапо и НКВД, но, видимо, жители Львова и Каунаса не сомневались в вопросе, результаты чьей именно «работы» находили они в тюремных дворах и подвалах. Вот и Гальдер в эти дни записал: «В Каунасе в наши руки попали в полной сохранности большие продовольственные склады и предприятия пищевой промышленности. Они находились под охраной литовских отрядов самообороны».

Итак, Красная Армия отступает, а в спину ей стреляют «счастливые» литовцы и «счастливые» украинцы. Бегут на восток посаженные новой властью в руководящие кресла Швондеры. Сводки Управления политпропаганды ложатся на стол товарищу Мехлису:

«Со стороны ряда работников местных партийных и советских организаций, а также милиции и НКВД вместо помощи частям в борьбе с диверсантами и националистическими группами отмечаются факты панического бегства с оставлением до эвакуации районов, сел и предприятий на произвол судьбы…»;

«Руководящие работники Гродненского, Новоград-Волынского, Коростеньского, Тарнопольского районов в панике бежали задолго до отхода наших частей, причем вместо того, чтобы вывезти государственные материальные ценности, вывозили имеющимся в их распоряжении транспортом личные вещи…»;

«Следует отметить, что ряд работников партийных и советских организаций оставили районы на произвол судьбы, бегут вместе с населением, сея панику. Секретарь РК КП (б)У и Председатель РКК Хмельницкого района 8.7 покинули район и бежали».

В воинских частях положение складывалось не лучше. Поражения на фронте, враждебность населения, разочарование в собственном командовании сильно сказывались на настроениях и боеспособности красноармейцев. В такой обстановке смоленским и рязанским парням не сильно хотелось умирать за какой-нибудь Крустпилс или Здолбунов.

«В результате неорганизованности, потери управления и слабости партийно-политической работы в отдельных частях отход превратился в паническое бегство…

В частях 6-го стрелкового корпуса за время военных действий (за три дня) задержано дезертиров и возвращено на фронт 5 тысяч человек. 3-м отделом расстреляно по корпусу 100 человек дезертиров. За период с 29 июня по 1 июля 3-м отделом Юго-Западного фронта задержано дезертиров 697 человек, в том числе 6 человек начсостава. Из числа бежавших с фронта командованием частей расстрелян за дезертирство 101 человек.

В 99-й дивизии (лучшая дивизия Красной Армии!) из числа приписников западных областей УССР во время боя 80 человек отказались стрелять. Все они командованием расстреляны перед строем».

С 22 июня по 1 июля части 26-й армии потеряли убитыми 391 человека, ранеными — 953 человека, и разбежалось до 4000 (!) человек.

За первый месяц боев только в полосе Юго-Западного фронта было задержано более 75 тысяч дезертиров — целая армия. Из них решением трибунала 411 человек приговорили к расстрелу. Разумеется, в это число не входят расстрелянные на месте без всякого трибунала «в несудебном порядке». Как говорится: «Расстреляли дезертира по приказу командира». А скольких не поймали?

Однако данный фактор также не мог оказать решающего воздействия на исход сражения. Главным была значительно более низкая боеспособность советских войск и превосходство германских генералов в сфере организации и управления.

Сталин знал, что по всем количественным показателям Красная Армия значительно превосходит вермахт, что по качеству советская техника лучше немецкой. И это было верно. Он также верил, что его красноармейцы и командиры по боевой выучке не уступят германским солдатам и офицерам. А вот это уже было большим заблуждением.

Н.С. Хрущев, топча покойного диктатора и отмежевываясь от совместных с ним деяний, пустил в оборот версию о том, что это репрессии 30-х годов, в ходе которых были уничтожены такие «гениальные полководцы», как Тухачевский, Якир, Дыбенко, Эйдеман, Егоров, так страшно ослабили Красную Армию, лишив ее перед самой войной светочей военной мысли. Дескать, эти палачи русского народа уж защитили бы, уж показали бы немцам, как надо воевать. Между тем командарм Дыбенко, уже сидя в смертной камере, доказывал, что он не может быть американским шпионом, потому что не знает «американского языка», стратегические способности карателя Тухачевского сегодня также у многих вызывают сомнения. Настоящая же беда была в том, что заменившие расстрелянных командармов и комдивов новые выдвиженцы ничем от них не отличались, кроме чистоты анкеты и ненадежного кредита сталинского доверия. Они тоже в большинстве своем не знали «американского языка», не были отягощены общей и военной культурой, не говоря уже о полководческих способностях. Как, к примеру, комендант Москвы (тоже ведь генерал!), который в октябре 1941 года предлагал посыпать взрывчаткой улицы столицы, дескать, «танки противника пойдут и будут взрываться». Или другой генерал, настойчиво пробивавший свой проект зимнего танка «Гигант»: изобретатель предлагал построить до трех тысяч макетов увеличенного в полтора раза танка KB и таскать его в атаку вместе с пехотой, чтобы пугать немцев, «довести немца до такого состояния, когда каждый куст, пень и чучело ему будет казаться за русского солдата, танк или пушку», и рекомендовал применять свое чудо-оружие для дезориентации немецких артиллеристов, а также «во всех случаях, где моральное состояние фашистских солдат и офицеров настолько низкое, что появление танков «Гигант» может обратить их в паническое бегство».

Главными критериями при выдвижении на высшие командные должности в РККА являлись пролетарское происхождение, безграничная преданность делу партии и лично товарищу Сталину, а также «волевизм» — способность любой ценой выполнить приказ.

В связи с этим интересно взглянуть, на какие качества обращает особое внимание маршал Баграмян, когда дает характеристики командующим армиями Киевского округа:

«6-й армией командовал генерал-лейтенант Иван Николаевич Музыченко, волевой и решительный человек. Сын матроса, он с детства познал и нужду, и тяжелый подневольный труд, восемнадцати лет вступил в партию, дрался на фронтах Гражданской войны. Образование — два класса учительской семинарии, военная подготовка — кавалерийские курсы… В боях на Карельском перешейке Иван Николаевич командовал стрелковой дивизией, а через полгода уже был назначен командующим армией. Корпусной комиссар Вашугин, весьма симпатизировавший молодому командарму, дал ему однажды такую характеристику: «Музыченко — растущий командир. Единственный недостаток -излишняя резкость…»

26-й армией «командовал генерал-лейтенант Федор Яковлевич Костенко, которого я хорошо знал. Это был честнейший, трудолюбивый, волевой и мужественный человек. Образование — сельская школа и кавалерийские курсы. Выручали боевой опыт, приобретенный на Гражданской войне, изумительная работоспособность и целеустремленность… Федор Яковлевич отличался пунктуальной исполнительностью. Он не любил пускаться в рассуждения, если получен приказ. Его высоко ценили за твердость и точность в выполнении решений командования».

Примерно такое же общее образование и скороспелую военную подготовку имели Ворошилов, Буденный, Жуков, Рокоссовский и многие другие. Зато уж твердости было не занимать! «Это человек страшный и недалекий. Высшей марки карьерист… Он всех топтал на своем пути…» — записал как-то в дневнике генерал Еременко. Это он о Жукове. «Он был известен как способный, волевой, кипучей энергии командир, но вспыльчивый», — это уже генерал Сандалов о самом Еременко. Еще один персонаж — главный артиллерист страны маршал Г.И. Кулик: «Лучшим методом своей работы он считал держать в страхе подчиненных. Любимым его изречением при постановке задач было: «Тюрьма или орден».

Но в 41-м году выяснилось вдруг, что кавалерийских курсов, волевизма и беспредельной жестокости по отношению к собственным солдатам совершенно недостаточно, чтобы на равных сражаться с Манштейном, Гудерианом, Клейстом, Гёпнером, Боком. Мало чем помог опыт, приобретенный на Гражданской войне. Впрочем, наркомы и командармы в тоталитарной системе представляли собой всего лишь передаточные шестеренки между Кремлем и войсками, что не способствовало развитию у них широты мышления. «Сталин решал, остальным предоставлялось действовать в соответствии с этим… Люди, приученные не действовать самостоятельно, а лишь ждать распоряжений и указаний свыше, чтобы, не задумываясь, выполнять их, принесут мало пользы, если наступит суровый час. Боязнь наказания и безответственность нередко живут рядом друг с другом. Работа военного аппарата в этом случае идет не планомерно, а словно бы спазматически, рывками. Выполнили одно распоряжение — и ждут следующего. А если оно не поступит вовремя?» — подметил адмирал Кузнецов.

Вспомним тут и советский военный фольклор: «Всякая инициатива должна быть наказана!» Боязнь инициативы и ответственности постоянно висела над головами командиров всех звеньев, а высокие морально-политические качества и личная храбрость не могли заменить боевого мастерства, тактического предвидения, способности быстро принимать правильные решения. Естественно, что при этом процветало очковтирательство: свои потери занижались, немецкие увеличивались на порядок, высшие штабы не обладали объективной информацией и ставили войскам невыполнимые задачи. Вот Баграмян, получив приказ на очередной контрудар, «невольно задумывается» о том, что оптимизм центра «во многом был навеян нашими довольно бодрыми донесениями», а генерал Еременко получил от Верховного кличку «брехун».

Советские военачальники продемонстрировали неспособность управлять крупными войсковыми соединениями в реальных условиях и пренебрежение всеми правилами ведения боевых действий. Приученные к тому, что «красные» всегда бьют «синих», они бросали свои соединения в бой без подготовки, без разведки, без авиационного прикрытия. Войска, вопреки требованиям собственных уставов, развертывались и действовали на широких фронтах, в произвольных направлениях, без взаимодействия друг с другом. Как правило, в наступлении силы распылялись, а контрудары наносились фронтально по окопавшемуся противнику и без учета рельефа местности. При этом командиры и штабы дивизий, а иногда и полков, часто отрывались от наступавших войск, пункты управления оборудовались плохо, средств связи было недостаточно, и использовались они неумело.

Командиры взводов, рот и батальонов обычно шли в атаку впереди своих подразделений, не видели своих боевых порядков и не могли руководить ими. Это влекло за собой большие потери командного состава и дезорганизацию управления боем. Вот анализ уровня подготовки штаба 4-й армии, проведенный его начальником двадцать лет спустя: «…все предвоенные учения по своим замыслам и выполнению ориентировались главным образом на осуществление прорыва укрепленных позиций. Организация и ведение обороны в сложных условиях обстановки почти не отрабатывались… Организация взаимодействия штаба армии и штабов корпусов с авиацией не отрабатывались… Штабы всех степеней 4-й армии можно было считать готовыми для управления войсками при развитии событии в нормальной обстановке (небольшой отход армии, своевременный подход войск из глубины округа и совместный переход их в контрнаступление)».

Оборона строилась по принципу кордонной линии на широком фронте, без должной глубины, без учета тактики противника, характера местности и важности обороняемых направлений. Оперативное построение армий почти всегда было одноэшелонным, силы и средства в соединениях также распределялись равномерно по фронту. Стыки и фланги обеспечивались слабо. В ходе оборонительных операций отсутствовал широкий маневр силами и средствами за счет других, менее активных участков фронта и резервами. Отход войск с одного оборонительного рубежа на другой, как правило, вынуждался обстановкой и осуществлялся под сильным огневым воздействием артиллерии, танков и авиации противника. Заблаговременная подготовка рубежей и организация устойчивой обороны в армейском и войсковом тылу осуществлялась редко. Вследствие этого советские части в случае вынужденного отхода оказывались не в состоянии закрепиться на новом рубеже.

Разведка, как наземная, так и воздушная, практически не велась. Штабы редко ставили войскам задачи на ведение разведки в бою. Даже полученные разведывательные данные зачастую оставались неиспользованными, так как низшие штабы не сообщали их высшим, а последние не могли сделать на основе их должные выводы и проинформировать другие низшие штабы и соседей. Поэтому крайне редки были случаи, когда командир принимал решение, имея более или менее точные данные о противнике. Немцы это довольно точно подметили: «Интересно, что русский солдат-пехотинец не отличается пытливостью, и поэтому его разведка обычно не дает хороших результатов. Обладая природными качествами разведчика, он мало использует свои способности. Возможно, причина кроется в его отвращении к самостоятельным действиям и в неумении обобщить и доложить в понятной форме результаты своих наблюдений».

Генерал-полковник Драгунский рассказывает, как он прибыл со своим танковым батальоном в район Смоленска и был передан в состав 242-й стрелковой дивизии: «Разведка работала из рук вон плохо. За несколько дней пребывания дивизии в этом районе разведчики не смогли даже определить линию фронта».

Особенно больным вопросом с первого дня войны стала связь. Если Манштейн или Гудериан, находясь в штабном автобусе, полностью контролировали действия своих войск, то советские военачальники осуществляли руководство с помощью посыльных и делегатов связи, маршалы мотались по театру военных действий в поисках командующих фронтами и армиями. Привыкнув руководить своими частями по телефону, не выходя из штаба, красные командиры оказались совершенно беспомощны в полевых условиях. Тому есть немало свидетельств:

«Действительно, связь была самым слабым нашим звеном… Слабая, с длительными перерывами радиосвязь была причиной опоздания информации, направляемой с линии фронта в высшие штабы. Поэтому и решения, которые принимались в штабах и, в свою очередь, передавались на фронт, часто не соответствовали изменившейся боевой обстановке», — генерал-полковник B.C. Архипов (Юго-Западный фронт).

«Командный состав и штабы всех соединений, в том числе и штаба армии, не умели управлять войсками при помощи радио и не любили этот вид связи из-за трудности его применения по сравнению с проводной связью», — генерал-полковник Л.М. Сандалов (Западный фронт).

«…В результате личной недисциплинированности отдельных командиров и начальников первый этап марша выявил ряд существенных недостатков, за которые в боевых условиях придется расплачиваться жизнью наших воинов. Штаб дивизии подготовкой частей к маршу и в период марша не руководил, связи с ними не имел до десяти часов 19 июня. Части были предоставлены сами себе. На десять часов 19 июня в штабе дивизии не было никаких данных о боевом и численном составе полков», — подводил итоги учений за три дня до германского нападения командир 28-й танковой дивизии полковник Черняховский (Северо-Западный фронт).

Это уже диагноз!

Тактическая безграмотность командиров, вопиюще низкий уровень боевой подготовки рядовых красноармейцев привели к тому, что Красная Армия терпела одно поражение за другим, имея шестикратное превосходство в танках и более чем трехкратное в авиации. Основным занятием советских воинов всегда было главным образом несение нарядов и хозработы, плюс обязательные политбеседы. Зато на практическую подготовку механика-водителя танка отводилось всего 5 часов, но многие имели всего 1,5–2 часа практики вождения, в то время как в вермахте — не менее 50 часов. В результате из-за неопытности экипажей в условиях форсированных маршей случались частые поломки, которые никто не мог устранить; в коротких перерывах между боями офицерам приходилось обучать танкистов самым элементарным навыкам, таким как вождение боевой машины и стрельба из пушки. Мы неустанно наращивали выпуск танков, а немцы повышали уровень подготовки экипажей. Мы жалуемся, что не успели освоить новую технику, а «старую» разве можно освоить за 2 часа?

Советская бронетехника применялась без разведки местности, без поддержки артиллерии, пехоты, авиации, без учета ее боевых возможностей и назначения. Так, боевая обстановка диктовала для слабобронированного БТ-7 соответствующую тактику действий — ведение огневого боя из засад, с использованием естественных и искусственных укрытий, которые давали возможность снизить вероятность попадания вражеских снарядов и одновременно позволяли подпустить танки противника поближе, на дистанцию, когда от 45-мм снаряда не спасла бы и 30-мм броня.

Именно такую тактику англичане применяли в Северной Африке. И условия были схожими: те же танки со стороны немцев и практически полные аналоги БТ-7 — крейсерские танки — со стороны англичан. Последние отличались даже рядом преимуществ перед нашей машиной: более многочисленный экипаж, хорошие приборы наблюдения и средства связи. Однако немцы превосходили английские крейсерские танки все в той же броневой защите. Англичане использовали укрытия из мешков с песком, завалы из камней, иногда просто зарывали танки в песок по башню и получали необходимый эффект — они несли значительно меньшие потери в обороне.

К тактике танковых засад у нас перешли только осенью 1941 года, после того как было выбито 90% советских танков. Боевой устав предусматривал для танковых частей только один вид боя, как в наступлении, так и в обороне, — атаку. Стрельба с места в обороне допускалась в исключительно редких случаях. И сотни легких танков бросались во встречный бой или под прицельный огонь противотанковой артиллерии.

Генерал Меллентин оставил свое описание танковых сражений 1941 года: «В 1941 и 1942 годах тактическое использование танков русскими не отличалось гибкостью, а подразделения танковых войск были разбросаны по всему огромному фронту… Особенно слабое понимание методов ведения танковых боев и недостаточное умение проявляли младшие и средние командиры, им не хватало смелости, тактического предвидения, способности принимать быстрые решения. Первые операции танковых армий заканчивались полным провалом. Плотными массами танки сосредоточивались перед фронтом немецкой обороны, в их движении чувствовалась неуверенность и отсутствие всякого плана. Они мешали друг другу, наталкивались на наши противотанковые орудия, а в случае прорыва наших позиций прекращали движение и останавливались, вместо того чтобы развивать успех. В эти дни отдельные немецкие противотанковые пушки и 88-мм орудия действовали наиболее эффективно: иногда одно орудие повреждало и выводило из строя свыше 30 танков за один час. Нам казалось, что русские создали инструмент, которым они никогда не научатся владеть…»

В результате механизированные корпуса оказались неспособными решить бездумно поставленные им задачи и были разгромлены в первые же дни войны. Это заставило Ставку принять 15 июля решение о расформировании мехкорпусов, продолжавшемся до сентября 1941 года. Танковые дивизии передавались в подчинение командующим армиями, а моторизованные реорганизовывались в стрелковые. В конце августа Наркомат обороны утвердил штат танковой бригады полкового состава на 93 танка. Танковый полк бригады состоял из трех батальонов. Один батальон комплектовался тяжелыми и средними танками (рота KB и две роты Т-34), два других — легкими (шесть рот Т-26, БТ-7). До конца года количество машин в танковой бригаде неуклонно сокращалось.

Таким образом, несмотря на беспрецедентную в истории милитаризацию всей жизни страны, Советский Союз и его вооруженные силы оказались в итоге неготовыми к требованиям современной войны. Главной причиной катастрофы 1941 года стала не внезапность германского нападения, а преимущество вермахта в боевой подготовке, преимущество германского командного состава в стратегическом, оперативном и тактическом мышлении, преимущество в уровне организации и взаимодействия родов войск, короче говоря, больший профессионализм немецкой армии. Это подтверждает даже такая маленькая деталь: в РККА один офицер приходился на 6 солдат и сержантов, в вермахте — на 29 бойцов, тем не менее, все советские источники жалуются на нехватку командного состава.

В эйфории от первоначальных успехов Восточного похода Гитлер 14 июля 1941 года отдал приказ о подготовке реорганизации вермахта в предвидении перенесения основных усилий на борьбу с Англией и США, которая должна была выйти на первый план после разгрома СССР. Предусматривалось увеличить численность военно-морских и военно-воздушных сил за счет сокращения сухопутных войск, в составе которых одновременно планировалось увеличить количество танковых и моторизованных дивизий. Так как Германия не обладала экономическими возможностями для выполнения этой программы в условиях сохранения темпов производства вооружений для сухопутных войск, было решено переориентировать производство на нужды авиации и флота. В результате военное производство для сухопутных войск стало снижаться. Так, производство боеприпасов сократилось с августа по декабрь 1941 года на 13,6%, а вооружений — на 29%, что не позволяло одновременно накапливать запасы и восполнять потери на фронте. В 1941 году германская промышленность произвела 540 тысяч тонн боеприпасов, а вермахт израсходовал только на Востоке 583 тысячи тонн; «в результате боевая мощь немецкой артиллерии была подорвана».

В июле Генеральный штаб стал детально разрабатывать вопрос о скором возвращении в Германию войск после победы над Советским Союзом и о порядке его военной оккупации. 15 июля завершилось составление доклада ОКХ «Об оккупации и охране русского пространства и о строительстве сухопутных сил после окончания «Барбаросса».

Для оккупации завоеванного «жизненного пространства» следовало оставить «возможно меньшие силы» — 56 дивизий. Их распределение «должно будет отвечать политическому расчленению, которое составит «четыре государственных образования»: Прибалтику, Россию, Украину, Кавказ. Генеральный штаб определил, что «Западную и Восточную Россию» займут танковые соединения 3-й и 4-й танковых групп; Украину и Кавказ — 1-й танковой группы. Войскам Гудериана предстояло стать подвижным резервом. Пехотные соединения «будут сосредоточены в тех же районах, где и танковые, и вместе они составят небольшие оперативные группы». Одновременно Верховное командование установило, что с начала августа 1941 года войска начнут возвращаться из России на родину, а число войск, завершающих последние операции, будет сведено до минимума.

В эти июльские дни в «Вольфшанце» царила атмосфера всеобщего ликования. Излюбленную тему застольных разговоров фюрера составляли картины будущего устройства «Великогермании», ее организации, принципов управления и тех богатств, которые хлынут в рейх. «То, чем для Англии была Индия, для нас будет Восток», — мечтал Гитлер.

Однако развитие событий на советско-германском фронте в августе 1941 года привело к тому, что германское руководство было вынуждено отложить на будущее планы реорганизации вермахта и «освоения» завоеванного пространства.

Оглавление



Источник: http://www.razlib.ru/istorija/tankovyi_pogrom_1941_goda_v_avtorskoi_redakcii/p3.php

Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:


Закрыть ... [X]

ЧАСТЬ 2 Летний разгром / Танковый погром 1941 года. В Прицеп к мотоблоку своими руками мост

Т 25 с передним ведущим мостом своими руками АВТОМОБИЛИ ЗАСТОЯ (середина 1970-х гг. декабрь 1991 г)
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками Тюнинг и ремонт Нивы, Шевроле Нивы
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками СпецТехника и Коммерческий. - issuu
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками Автомобили Советской Армии
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками Ваз 2104/2105 - Главная
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками VIP подарки и элитные сувениры из янтаря
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками Вино из черноплодной рябины в домашних условиях, как сделать
Т 25 с передним ведущим мостом своими руками Вязание спицами узоров с японскими мотивами все больше
Гимнастика при протрузии (упражнения) - поясничного Занятия по экологии, по развитию речи, по ОБЖ в Как засолить сёмгу дома домашний рецепт. С фото! Контрацептивы Schering AG Диане-35 Отзывы покупателей Кто в лес, кто по дрова - Пословицы и поговорки Линолеум Таркет Отзывы покупателей Поделки сделаные своими руками с фото и видео, подробное Развлекательная игра в Праге Mad Head Show Рейтинги банка Запсибкомбанк текущее место по активам

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ